samedi 27 juin 2015

HALFORD JOHN MACKINDER - 1861-1947

 
Archives 1991:
 
Robert Steuckers

HALFORD JOHN MACKINDER  
1861-1947

Né à Gainsborough dans le Lincolnshire le 15 février 1861, Halford John Mackinder se sentira attiré par les études géographiques dès son plus jeune âge. Formé à l'Epsom College, puis, à partir de 1880, à Oxford, il étudie successivement la biologie (sous la direction de H.N. Moseley, un anatomiste s'inscrivant dans le sillage de Darwin et de Huxley), l'histoire, la géologie et le droit. Il sera reçu au barreau de Inner Temple  en 1886, après avoir acquis une expérience en droit maritime, c'est-à-dire, à ses yeux, la branche du droit la plus proche de la géographie. De 1887 à 1905, il enseigne la géographie à Oxford, notamment dans le cadre de la Oxford University Extension,  qui prodiguait un enseignement itinérant, ouvert à tous mais plus particulièrement aux instituteurs et aux enseignants des écoles secondaires. 
 
La géographie était, à l'époque, une discipline négligée dans le monde universitaire britannique. Depuis le XVIième siècle, au temps où enseignait le géographe Richard Hakluyt, plus aucune chaire de géographie n'avait été attribuée à Oxford. Mackinder a donc été le premier successeur de Hakluyt, après une parenthèse de quatre siècles. L'objectif premier de Mackinder était de réhabiliter la géographie aux yeux du monde académique britannique en suivant l'exemple allemand (Ritter, Richthofen, Ratzel). Pour réaliser cette tâche, il reçut l'appui de Sir John Scott Keltie, qui avait ramené d'Allemagne une collection impressionnante de matériels didactiques (cartes, atlas, etc.), puis de la Royal Geographical Society.  
 
Entre 1892 et 1903, il sera le directeur du University College de Reading,  une université qu'il créera presque de toutes pièces. De 1903 à 1908, Mackinder est directeur de la London School of Economics and Political Sciences, où il avait commencé à enseigner dès 1895. En 1899, il avait été nommé directeur de l'école de géographie d'Oxford. La même année, il s'embarque pour l'Afrique afin d'explorer les abords du Kilimanjaro au Kenya et l'escalader. A son retour, il entame une carrière politique dans les rangs des "libéraux-impérialistes". Cette carrière ne lui rapportera un siège aux Communes, celui de Glasgow, qu'en 1910 et qu'il conservera jusqu'en 1922. Les "libéraux-impérialistes" soutenaient la politique impériale britannique mais souhaitaient des réformes sociales. Leur chef de file était Lord Rosebery et, parmi leurs membres les plus illustres, on a compté Haldane, Grey et Asquith. Mais, quand le 15 mai 1903, Joseph Chamberlain renonce officiellement à la politique de libre-échange libérale au profit d'une politique tarifaire préférentielle autarcisante, interne à l'Empire, de façon à fermer celui-ci aux concurrences américaine et allemande, les "libéraux-impérialistes" se scindent en deux groupes: ceux qui donnent la préséance au libéralisme économique et ceux qui accordent davantage d'importance à la consolidation de l'Empire en tant qu'entité politique homogène. Mackinder rejoint les seconds, plus sensibles aux argumentations d'ordre géopolitique (parmi eux: Hewins, Amery, Maxse). Il rejoint par la suite les Unionistes, puis les Conservateurs. En 1904, Mackinder amorce ses réflexions géopolitiques proprement dites en rédigeant un texte très important sur le "pivot géographique de l'histoire", c'est-à-dire le fameux heartland,  la "Terre du Milieu", inaccessible aux instruments de mobilité dont dispose la puissance thalassocratique britannique: les navires de guerre et leurs canons à longue portée, les fameux dreadnoughts. 
 
A partir de 1906, Mackinder, sous l'impulsion de Haldane devenu Secrétaire d'Etat à la Guerre, commence à dispenser ses cours aux officiers d'état-major. En 1908, il accompagne le Prince de Galles au Canada et en revient convaincu de l'impérieuse nécessité d'appliquer les tarifs préférentiels dans le domaine céréalier en Amérique du Nord, de façon à ce que le dominion du Canada ne soit pas absorbé par la puissance montante des Etats-Unis. Une absorption du Canada signifierait la création d'un grand espace nord-américain autonome, capable de se substituer à l'Angleterre comme première puissance maritime du globe. 
 
La guerre mondiale accentue sa germanophobie, latente depuis la politique maritime du Kaiser, commencée pendant la dernière décennie du XIXième siècle. Dans le débat sur la décentralisation des institutions en Grande-Bretagne, qui reprend en 1919, Mackinder suggère un plan de partition de l'Angleterre en trois régions, de façon à obtenir des entités égales en dimensions et en poids démographique.  
 
La même année, paraît à l'attention des diplomates qui négocient à Versailles, un ouvrage incisif et capital, concis comme tous les ouvrages de base de la discipline géopolitique: Democratic Ideals and Reality. Mackinder y remet en exergue l'importance du territoire russe, masse continentale compacte impossible à contrôler depuis la mer et à envahir complètement.  
 
Ce petit livre attire l'attention des diplomates du Foreign Office:  Lord Curzon nomme Mackinder Haut Commissaire britannique en "Russie du Sud", où une mission militaire anglaise appuyait les Blancs de Denikine. Ceux-ci reculent. Les Britanniques les obligent à reconnaître de facto  la nouvelle république ukrainienne et à forger une alliance entre Blancs, Polonais, Bulgares et Ukrainiens contre les Rouges. Cette ébauche d'alliance jette les bases du fameux "cordon sanitaire", destiné à séparer les Allemands des Russes et à empêcher l'union de la "Terre du Milieu" sous la double impulsion du génie technique germanique et de la "brutalité élémentaire" des Bolchéviks. 
 
Mackinder, en élaborant cette stratégie, crée la politique anglo-saxonne de containment, reprise plus tard par les Américains. Les puissances thalassocratiques anglo-saxonnes doivent tout mettre en oeuvre, explique Mackinder, pour empêcher l'unification eurasienne sous la double égide allemande et russe. Pour parvenir à cet objectif, il faut balkaniser l'Europe orientale, priver la Russie de son glacis baltique et ukrainien, empêcher la domination d'une et une seule alliance sur les mers intérieures (Mer Baltique et Mer Noire), contenir la Russie et le bolchévisme en Asie de façon à ce que les peuples cavaliers de la steppe ne puissent pas débouler en Perse et en Inde, zones d'influence britanniques.  
 
La leçon sera aussitôt retenue mais inversée par les géopoliticiens (l'école de Haushofer) et les diplomates allemands (von Seeckt, Groener, Rathenau, von Brockdorff-Rantzau) et par les idéologues nationaux-révolutionnaires et nationaux-bolchéviques (Niekisch, Paetel, Schauwecker, les frères Jünger, Hielscher, etc.), tous partisans d'une alliance germano-russe dirigée contre les thalassocraties et le capitalisme anglo-saxons.  
 
Plus tard, après la seconde guerre mondiale, les principes de Mackinder, soit organiser les rimlands  (les zones littorales bordant la "Terre du Milieu") pour contenir les forces issues du heartland  (la "Terre du Milieu"), seront instrumentalisés par les Américains, qui entoureront l'URSS et la Chine d'un réseau d'alliances défensives et "contenantes" (OTAN, OTASE, ANZUS, CENTO). Sous Reagan, l'idéologie est remise au goût du jour pas Colin S. Gray. Mackinder meurt à l'âge de 86 ans à Bournemouth le 6 mars 1947.  
 
Les Iles Britanniques et les mers britanniques (Britain and the British Isles) 1902

Livre de géographie pure, cet ouvrage consiste en une exploration méthodique de la géologie des Iles Britanniques. Le sol britannique est né de plissements géologiques successifs et d'un abaissement du niveau de l'Océan. Résultat: les Iles Britanniques sont reliés au Continent pas le promontoire du Kent, le Pas-de-Calais et l'estuaire de la Tamise; la Manche permet à un courant chaud, le Gulf Stream  de réchauffer le climat et de libérer les eaux des glaces en hiver. Le Nord-Est de la grande île est ouvert aux influences venues de la Scandinavie et de la zone baltique. Le Sud-Est, situé juste en face de la frontière linguistique entre langues romanes et langues germaniques, reçoit les influences venues d'Europe centrale par le Rhin et celles venues du Midi méditerranéen et hispanique. 
 
Géologiquement, les Iles Britanniques ont été formées par des terrains ayant glissés le long d'un axe nord-ouest. Politiquement, le Royaume-Uni s'est formé à partir du promontoire du Kent, situé dans le Sud-Est. Historiquement, la communauté britannique est passée d'une dépendance européenne, due au poids du Sud-Est, à une maîtrise du large, affranchie de l'Europe, qui a permis le peuplement britannique de l'Amérique du Nord. Terminus de beaucoup d'invasions venues d'Europe, les Iles Britanniques ont été le tremplin du peuplement multi-ethnique de l'Amérique du Nord. Les Iles Britanniques sont donc à la fois la pointe terminale du Vieux Monde et l'amorce du Nouveau Monde. L'addition de ces deux qualités a donné à l'Angleterre du XIXième siècle un maximum de puissance.  
 
Dans sa conclusion, Mackinder écrit que cette position dominante ne sera pas éternelle car de nouvelles puissances sont en train de s'organiser sur de vastes étendues continentales, dotées d'immenses ressources. Pour conserver une position honorable, l'Angleterre doit organiser méthodiquement son empire, de façon à bénéficier d'autant de ressources que les puissances continentales montantes et permettre à ses dominions de disposer d'une flotte, de façon à ce qu'elles puissent, de concert, damer le pion des challengeurs (allemands et russes).  
 
 

Le pivot géographique de l'histoire (The Geographical Pivot of History)  1904

Article paru dans le Geographical Journal  en 1904, ce texte capital contient toute la pensée géopolitique de Mackinder. Pour ce dernier, à l'aube du siècle, l'Europe vivait la fin de l'âge colombien, qui avait vu l'expansion européenne sur tout le globe, sans résistance sérieuse de la part des autres peuples. A cette ère d'expansion succèdera l'âge postcolombien, caractérisé par un monde désormais fermé dans lequel "chaque explosion de forces sociales, au lieu d'être dissipée dans un circuit périphérique d'espaces inconnus, marqués du chaos du barbarisme, se répercutera avec violence depuis les coins les plus reculés du globe, si bien que les éléments les plus faibles au sein des organismes politiques du monde seront ébranlés en conséquence". 
 
Mackinder, en écrivant ces phrases prophétiques, demandait à ses lecteurs de se débarrasser de leur européocentrisme et de considérer que toute l'histoire européenne dépendait de l'histoire des immensités continentales asiatiques. La perspective historique de demain, écrivait-il, sera "eurasienne" et non plus confinée à la seule histoire des espaces carolingien et britannique.  
 
Pour étayer son argumentation, Mackinder esquisse une géographie physique de la Russie, ce qui le conduit à constater que l'histoire russe est déterminée par deux types de végétation, la steppe et la forêt. Les Slaves ont élu domicile dans les forêts tandis que les peuples de cavaliers nomades règnaient sur les espaces déboisés des steppes centre-asiatiques. A cette mobilité des cavaliers, se déployant sur un axe est-ouest, s'ajoute une mobilité nord-sud, prenant pour pivots les fleuves de la Russie d'Europe. Ces fleuves ont été empruntés par les guerriers et les marchands scandinaves qui ont créé l'empire russe et donné leur nom au pays. La steppe centre-asiatique, zone de départ des mouvements des peuples-cavaliers, est la "Terre du Milieu", entourée de deux zones en "croissant": le croissant intérieur (inner crescent)  qui la jouxte territorialement et le croissant extérieur (outer crescent),  constitué d'îles de diverses grandeurs. Ces "croissants" sont caractérisés par une forte densité de population, au contraire de la Terre du Milieu. L'Inde, la Chine, le Japon et l'Europe sont des parties du croissant intérieur qui, à certains moments de l'histoire, subissent la pression des nomades cavaliers venus des steppes de la Terre du Milieu. Telle a été la dynamique de l'histoire eurasienne à l'ère pré-colombienne et partiellement aussi à l'ère colombienne où les Russes ont progressé en Asie Centrale.  
 
Cette dynamique perd de sa vigueur au moment où les peuples européens se dotent d'une mobilité navale, inaugurant ainsi la période proprement "colombienne". Les terres des peuples insulaires comme les Anglais et les Japonais et celles des peuples des "nouvelles Europes" d'Amérique, d'Afrique australe et d'Australie deviennent des bastions de la puissance navale inaccessibles aux coups des cavaliers de la steppe. Deux mobilités vont dès lors s'affronter, mais pas immédiatement: en effet, au moment où l'Angleterre, sous les Tudor, amorce la conquête des océans, la Russie s'étend inexorablement en Sibérie. A cause des différences entre ces deux mouvements, un fossé idéologique et technologique va se creuser entre l'Est et l'Ouest, dit Mackinder. Il écrit: "C'est sans doute l'une des coïncidences les plus frappantes de l'histoire européenne que la double expansion continentale et maritime de cette Europe recoupe, en un certain sens, l'antique opposition entre Rome et la Grèce... Le Germain a été civilisé et christianisé par le Romain; le Slave l'a été principalement par le Grec. Le Romano-Germain, plus tard, s'est embarqué sur l'océan; le Greco-Slave, lui, a parcouru les steppes à cheval et a conquis le pays touranien.  
 
En conséquence, la puissance continentale moderne diffère de la puissance maritime non seulement sur le plan de ses idéaux mais aussi sur le plan matériel, celui des moyens de mobilité".  Pour Mackinder, l'histoire européenne est bel et bien un avatar du schisme entre l'Empire d'Occident et l'Empire d'Orient (an 395), répété en 1054 lors du Grand Schisme opposant Rome à Byzance. La dernière croisade fut menée contre Constantinople et non contre les Turcs. Quand ceux-ci s'emparent en 1453 de Constantinople, Moscou reprend le flambeau de la chrétienté orthodoxe. De là, l'anti-occidentalisme des Russes. Dès le XVIIième siècle, un certain Kridjanitch glorifie l'âme russe supérieure à l'âme corrompue des Occidentaux et rappelle avec beaucoup d'insistance que jamais la Russie n'a courbé le chef devant les aigles romaines. Plus tard, Mackinder dira que la Russie a choisi le communisme parce que ses réflexes religieux étaient collectifs, tandis que l'Ouest a opté pour le capitalisme parce que ses religions évoquent sans cesse le salut individuel.  Le chemin de fer accélerera le transport sur terre, écrit Mackinder, et permettra à la Russie, maîtresse de la Terre du Milieu sibérienne, de développer un empire industriel entièrement autonome, fermé au commerce des nations thalassocratiques. L'antagonisme Terre/Mer, héritier de l'antagonisme religieux et philosophique Rome/Byzance, risque alors de basculer en faveur de la terre, russe en l'occurrence.  

Idéaux démocratiques et réalité (Democratic Ideals and Reality)  1919

Ouvrage de base de la géopolitique anglo-saxonne, Democratic Ideals and Reality  part d'un constat: les guerres sont les cataractes du fleuve de l'histoire; elles sont le résultat, direct ou indirect, de la croissance inégale des nations. Cette croissance inégale est due à l'inégale distribution des terres fertiles et des atouts stratégiques entre les nations.  Face à cette inégalité incontournable, l'idéalisme démocratique connaît des tragédies successives: il retombe toujours, tarabusté, à pieds joints dans la réalité par l'impulsion de grands organisateurs (Napoléon après 1789, Bismarck après 1848). Dans ce constat, posé par Mackinder, on retrouve la marque de Hobbes: le Léviathan gère le réel en limitant le zèle libertaire, en refroidissant les espoirs extatiques d'aboutir à une liberté illimitée et définitive. Grâce au travail politique, au modelage de léviathans, la liberté s'ancre dans de "bonnes habitudes". C'est pourquoi la pensée des grands organisateurs est essentiellement stratégique tandis que celle des purs démocrates est éthique. Bismarck, que Mackinder, pourtant germanophobe, admire beaucoup, a été supérieur à Napoléon. Il a réussi son travail d'organisateur/unificateur en ne menant que de petites guerres périphériques contre le Danemark pour acquérir la position de Kiel et contre l'Autriche-Hongrie pour asseoir la prééminence de la Prusse dans le monde germanique. Bismarck a été plus psychologue que Napoléon: il n'a jamais accepté les annexions susceptibles de froisser l'ancien adversaire. Il a refusé d'annexer la Bohème après Sadowa et c'est à contre-coeur qu'il a dû accepter, sous la pression des militaires, la réincorporation de l'Alsace et de la Lorraine thioise dans le Reich. Bismarck se disait qu'il allait avoir besoin, plus tard, de l'alliance autrichienne et du concours de la France. Bismarck a réussi ainsi une politique d'équilibre inégalée, en fâchant la France contre l'Angleterre et celle-ci contre la Russie. Avec Bismarck, explique Mackinder, il n'y aurait pas eu 1914, ou la crise d'août 1914 n'aurait été qu'un orage passager.  
 
Cette faculté d'organiser, d'harmoniser et d'équilibrer provient de la Kultur allemande, dont l'essence est stratégique, dynamique et dialectique. C'est une leçon que l'esprit allemand-prussien a retenu de la défaite d'Iéna: la belle mécanique du despotisme éclairé s'était effondrée devant le dynamisme révolutionnaire français. La France, pays d'artistes, est la terre de l'idéalisme (Mackinder donne au terme "idéalisme" le sens de "non réaliste"), qui offre l'enthousiasme mais non l'endurance. Fichte est le philosophe qui a su doser correctement idéalisme et organicisme, souci du détail et sens de l'organisation dans la pensée allemande et dans l'appareil prussien brisé par Napoléon. Pour répondre à la France et au militarisme bonapartiste, les Prussiens, galvanisés par les discours et la pensée de Fichte, ont repensé le service militaire universel, ont imposé l'éducation obligatoire pour tous et fusionné l'université avec l'état-major (ce est vrai pour la géographie puisque Carl Ritter enseignait à la fois à l'Université de Berlin et à l'Ecole de guerre).  
 
En Prusse, cette collusion de l'université et de l'armée a permis d'élaborer une géographie pratique redoutable qui permettait aux diplomates, aux négociants et aux militaires de visualiser  le monde et de voir en idée les axes possibles de développement économique ou les opportunités de man¦uvre qu'offre le terrain. C'est ainsi que la géographie prussienne a permit l'éclosion d'une intuition géostratégique très efficace et vu ce que rapporterait un renforcement des communications par air, fer et eau entre Berlin et Bagdad, Berlin et Hérat, Berlin et Pékin. Trois générations de Prussiens se sont essayés à ce Kriegspiel  sur carte, crayon en main. C'est ce qui explique les succès de la politique commerciale allemande avant 1914.  
 
Mackinder conclut: l'Allemagne produit une pensée qui pense la vie en détail; la Grande-Bretagne produit, elle, une pensée absorbée par le principe négatif du "laisser-vivre". C'est ce qui a conduit Guillaume II à dire: "1914 est une guerre entre deux visions du monde". L'utilisation du mot "vision" implique "voir de haut", comme le géographe regarde le monde et le met en cartes. C'est, dit Mackinder admiratif, une vision d'"organisateur". Le conflit qui vient de se dérouler oppose l'idéaliste,  qui refuse la stratégie et l'action dans un but précis, et l'organisateur,  qui planifie puis observe et analyse le réel, comme l'architecte trace son ébauche et tient compte de la résistance des matériaux. Pour sauver la démocratie de mouture anglo-saxonne, il faut donc se donner une stratégie à la mode prussienne et devenir "organisateur".
 Dans un second chapitre, Mackinder explique comment le marin voit le monde. Pour lui, la première réalité géographique, c'est l'unité de l'océan, fait que Mahan avait déjà mis en exergue. L'océan est aujourd'hui une unité connue et close comme le Nil était une unité connue et fermée pour les Egyptiens et comme la Méditerranée l'était pour les Romains. L'Italie s'est transformée au cours des Guerres Puniques en base navale. Elle a d'abord conquis le bassin occidental de la Méditerranée puis le bassin oriental. Dès l'achèvement de cette clôture, Rome est redevenue une puissance militaire essentiellement terrestre. L'objet de la Guerre des Gaules a été d'empêcher le rassemblement d'une flotte ennemie de Rome dans le Golfe de Gascogne, la Manche et la Mer du Nord, qui aurait pu pénétrer par Gibraltar dans le bassin occidental de la Méditerranée. La défaite navale des Veneti (côte sud de l'Armorique) et le débarquement de César en Grande-Bretagne sont les événements les plus saillants de cette campagne, aux yeux du marin contemporain. Sans s'attarder sur les tentatives de Carausius, des Saxons et du Vandale Genséric, Mackinder démontre que les Normands réalisent ce que César a empêché: ils ferment à leur profit la Mer du Nord, contrôlent la côte atlantique jusqu'au Cap Saint Vincent, pénètrent en Méditerranée occidentale et, plus tard, conquièrent la Sicile et Malte. Les Sarazins, nomades dont les instruments de mobilité sont le cheval et le chameau, s'emparent de la Sicile et de l'Espagne mais non des voies maritimes qui restent aux mains des Normands. La Méditerranée se transforme en douve, en barrière séparant deux mondes hostiles. Dans ce cadre naissent les cinq grands "royaumes" héritiers de Rome et de Charlemagne (Angleterre, Allemagne, France, Italie, Espagne). Mackinder regrette la décision romaine de ne pas avoir entrepris la conquête et la latinisation de la Germanie, auquel cas l'Europe aurait été unifiée, serait devenue une péninsule homogène ouverte sur le monde. La logique de l'histoire romaine a été de contenir les Germains au-delà de la ligne Rhin/Danube. Cette logique était méditerranéenne et non européenne.  L'Europe est un promontoire eurasien fermé au Nord (Arctique), à l'Est (steppe; à l'exception de la trouée mésopotamienne, route des caravanes, verrouillée par les Arabes puis les Turcs) et au Sud (désert saharien) mais ouvert à l'Ouest (Atlantique). Les Portugais ont été les pionniers du renouveau européen: ils ont contourné les Arabes par le Cap et ont surgi dans leurs dos, dans l'Océan Indien. Ils inauguraient de la sorte l'ère de la domination du marin européen sur les "continentaux" africains et asiatiques. Le rôle de l'Angleterre, seule base navale européenne isolée et sans ennemis immédiats à ses frontières, a été de participer à l'aventure à la suite des Portugais, puis, à partir de Trafalgar, d'envelopper la péninsule ibérique comme l'avaient fait les Normands et de contrôler les deux bassins de la Méditerranée pour maîtriser la route des Indes dès l'ouverture du Canal de Suez. 
 
En bout de course, l'Angleterre ferme l'Océan Indien comme Rome avait fermé la Méditerranée: l'Inde, pièce centrale, y est devenue son Italie. La seule menace qui pesait sur cet Océan Indien, devenu mer britannique, était l'installation d'une base navale non britannique au fond du Golfe Persique, relié au coeur de l'Europe par chemin de fer et par voie fluviale (Danube). Si Trafalgar a donné à l'Angleterre la faculté d'être ubiquitaire, de débarquer des troupes partout, la clef de sa puissance réside dans la division de l'ex-oekoumène latin/carolingien entre plusieurs puissances antagonistes. La capacité navale d'envelopper toute la péninsule gallo-hispanique a donné la victoire aux Franco-Britanniques en 1918. Mais les Etats-Unis, depuis la guerre de 1898 qui les a opposés à l'Espagne dans les Caraïbes et le Pacifique, sont en train de devenir une puissance maritime égale sinon supérieure à l'Angleterre, vu l'inaccessibilité de leurs bases navales métropolitaines, situées dans le Nouveau Monde panaméricain transformé en île. Mais si l'Allemagne avait vaincu, elle aurait transformé, grâce à son alliance avec les Ottomans et le retournement des Russes, l'Eurasie/Afrique en une île gigantesque, que Mackinder appelle la World Island.  Cette île aurait de surcroît été organisée par un réseau interne de chemin de fer, accentuant à l'extrême la mobilité sur terre. Les Etats-Unis croient qu'ils lieront leur sort à l'Europe au sein d'un grand Occident mais ne voient pas que l'Europe est indissolublement liée à l'Afrique et à l'Asie.  
 
Dans un troisième chapitre, Mackinder explique comment l'"homme de la terre" voit le monde. La conscience de l'unité territoriale eurasienne, écrit notre géographe,  est arrivée après la conscience de l'unité océanique. En Angleterre et aux Etats-Unis, poursuit-il, on pense toujours en termes de côtes et on n'a qu'une vague idée de ce qu'il y a derrière ces côtes. On ne perçoit pas le mouvement d'unité eurasien. Il faut donc cesser de penser le continent en dehors de lui, mais commencer à le penser en dedans de lui. Le grand continent eurasien/africain se compose de six régions naturelles: 1) l'Europe (avec le Maghreb non saharien et l'actuelle Turquie) avec une population de marins et de paysans; 2) le Heartland  sibérien, avec sa côte arctique inaccessible, territoire des nomades cavaliers; 3) le Rimland  des moussons (sub-continent indien, Indochine, Chine, Mandchourie, Corée, Kamtchatka, Malaisie), également avec une population de marins et de paysans; 4) la zone vide du Sahara; 5) la péninsule arabique (avec l'Egypte à l'Est du Nil, le Sinaï et la Mésopotamie), avec ses nomades cavaliers et chameliers; 6) le Heartland  méridional, soit toute l'Afrique au Sud du Sahara, peuplée d'éleveurs nomades sans chevaux ni chameaux. Cette énorme masse continentale est animée par une dialectique nomadisme/sédentarité, où les conquérants mobiles, chameliers arabiques et cavaliers persiques et hunniques conquièrent les terres des sédentaires paysans (Mésopotamie). Le chemin de fer va organiser les zones occupées par ces nomades, tant en Sibérie qu'en Arabie. L'Eurasie pourra devenir une si elle s'organise à partir du Heartland  et englobe tout de suite la Baltique et la Mer Noire, soit par une alliance germano-russe (dans laquelle basculeront très vite la Suède et la Turquie), soit par une conquête bolchévique. La "Terre du Milieu" disposera alors de masses humaines suffisantes pour vivre en totale autarcie et pour fermer le Grand Continent aux influences et au commerce britanniques et américains.  Dans un quatrième chapitre, Mackinder traite de la rivalité entre les empires. Le fait saillant des dernières décennies a été l'avance des cosaques sur tout le territoire du heartland (de la "Terre du Milieu"), avance renforcée par l'extension du réseau des chemins de fer en Asie centrale. Devant cette lente unification de la masse continentale eurasiatique, l'Europe est divisée en un Ouest et un Est, fondamentalement opposés de part et d'autre d'une ligne Hambourg/Trieste, ce qui place Berlin et Vienne à l'Est. C'est l'opposition entre le conservatisme organisateur, concrétisé par la "ligue des trois empereurs" de Bismarck, et l'idéalisme démocratique. La Rhénanie, qui est occidentalisée et a opté pour un droit basé sur le Code Napoléon, est devenue le glacis avancé de l'Est en Europe de l'Ouest. Bismarck, de surcroît, a réussi à diviser entre eux les peuples latins, en déviant les énergies de la France vers le Maroc, l'Algérie et la Tunisie, que convoitaient l'Espagne et l'Italie. Cet enferrement de la France en Méditerranée occidentale l'éloigne du Rhin, laissant le champ libre aux Allemands et aux Russes dans le reste de l'Europe. A l'Est de la ligne Hambourg/Trieste, Bismarck doit jouer l'arbitre entre les volontés divergentes de la Russie et de l'Autriche-Hongrie.
 
L'Occident français et britannique doit empêcher la Russie de franchir les Dardannelles, comme pendant la guerre de Crimée, de débouler au Proche-Orient (en Syrie et en Mésopotamie) et de menacer ainsi les positions britanniques en Egypte (Suez) et dans le Golfe Persique (Koweit).  Dans un dernier chapitre, Mackinder tire le bilan de la guerre mondiale. Pourquoi Guillaume II a-t-il envahi la France? Pour deux motifs: 1) pour occuper l'éventuelle tête de pont britannique et américaine en Europe; 2) pour gérer, les mains libres, l'accroissement démographique allemand en pleine croissance et le dévier vers l'Est russe et ottoman, où il y avait encore des marchés, des débouchés et des terres arables. Mais l'Allemagne a été contrainte de pratiquer une double politique, vu son écartèlement entre l'Est et l'Ouest. Hambourg, port atlantique, est un défi à l'Angleterre et ouvre à l'Allemagne des possibilités à l'Ouest, en direction de l'Afrique et de l'Amérique latine. Pour Mackinder, Guillaume II aurait dû choisir ou l'Est ou l'Ouest, entre Hambourg et les colonies, d'une part, et Bagdad et la Russie, d'autre part. L'indécision allemande a donné la victoire à la Grande-Bretagne mais cette victoire ne tient qu'à un fil, surtout depuis les accords germano-bolchéviks de Brest-Litovsk. D'où, afin de pouvoir gagner du temps pour consolider l'Empire britannique, il faut séparer l'Allemagne de la Russie par un "cordon sanitaire", politique que suivra à la lettre Lord Curzon. 
 
 Bibliographie 
 
 Pour une bibliographie complète des oeuvres de Mackinder, se référer à l'ouvrage de W.H. Parker, Mackinder. Geography as an Aid to Statecraft, Oxford, Clarendon Press, 1982. Nous ne reprenons ci-dessous que les ouvrages et articles principaux.  
The New Geography, 1886; Britain and the British Seas, 1902; "The Geographical Pivot of History", Geographical Journal,  XXIII, pp. 421-437 (trad. esp. "El pivote geografico de la historia" in Augusto B. Rattenbach, Antologia Geopolitica,  Pleamar, Buenos Aires, 1985); "Man-Power as a Measure of national and Imperial Strength", National and English Review,  XIV, pp. 136-45; Seven Lectures on the United Kingdom, 1905; Money-Power and Man-Power, 1906; Our own Islands, 1906; Britain and the British Seas,  2ième éd., 1907; "On Thinking Imperially", in M.E. Sadler (ed.), Lectures on Empire, 1907; The Rhine: its Valley and History,  1908; Lands beyond the Channel: an Elementary Study in Geography,  1908; "The Geographical Conditions of the Defence of the United Kingdom", National Defence,  III (juillet 1909), pp. 89-107; India: Eight Lectures prepared for the Visual Instruction Committee of the Colonial Office,  1910; Distant Lands: an Elementary Study in Geography,  1910; The Nations of the Modern World: an Elementary Study in Geography,  1911; "The Strategical Geography of the Near East", Journal of the Royal Artillery,  XXXIX, pp. 195-204; The Modern British State: an Introduction to the Study of Civics,  1914; Our Island History: an Elementary Study in History,  1914; "Some Geographical Aspects of International Reconstruction", in Scottish Geographical Magazine,  XXXIII, pp. 1-11; Democratic Ideals and Reality: a Study in the Politics of Reconstruction, 1919; "General Report with Appendices on the Situation in South Russia; Recommendations for Future Policy" in Documents on British Foreign Policy, 1919-1939, 1st series, III, (édités par E.L. Woodward et R. Butler), n° 656, pp. 768-87, HMSO, London, 1949, le texte date de 1920; The World War and After: a Concise Narrative and some Tentative Ideas, 1924; "The Empire and the World", in United Empire, XXV, 1934, pp. 519-522; "The Round World and the Winning of the Peace", in Foreign Affairs,  XXI, 1943, pp. 595-605.  
Sur H.J. Mackinder:

L'ouvrage le plus récent et le plus complet est celui de W.H. Parker, op. cit.; P.M. Roxby, "Mr. Mackinder's Books on the Teaching of Geography and History", Geographical Teacher, VII, 1914, pp. 404-407; C.R. Dryer, "Mackinder's "World Island" and its American "satellite"", Geographical Review, IX, 1920, pp. 205-207; Karl Haushofer, "Politische Erdkunde und Geopolitik", in Karl Haushofer, Erich Obst, Hermann Lautensach, Otto Maull, Bausteine zur Geopolitik,  Berlin-Grunewald, 1928, pp. 49-77; Karl Haushofer, Erdkunde, Geopolitik und Wehrwissenschaft,  Munich, 1934; Karl Haushofer, Der Kontinentalblock - Mitteleuropa - Eurasien - Japan,  Munich, 1941 (inversion continentaliste des thèses de Mackinder, au profit d'une alliance germano-russe; références explicites à Mackinder); J.C. Malin, "Reflections on the Closed-Space Doctrines of Turner and Mackinder and the Challenge to their Ideas by the Air Age", Agricultural History,  XVIII, 1944, pp. 65-74; E.W. Gilbert, "The Right Honourable Sir Halford J. Mackinder, P.C., 1861-1947", Geographical Journal,  CX, 1947, pp. 94-99; H. Ormsby, "The Rt Honourable Sir Halford J. Mackinder, P.C., 1861-1947", Geography, XXXII, 1947, pp. 136-137; J.F. Unstead, "H.J. Mackinder and the New Geography", Geographical Journal,  CXIII, 1949, pp. 47-57; "Seven Lamps of Geography: an Appreciation of the Teaching of Sir Halford J. Mackinder", Geography,  XXXVI, 1951, pp. 21-41; E.W. Gilbert, Préface à une réédition sous les auspices de la Royal Geographical School (RGS) de deux textes de Mackinder, "The Scope and Methods of Geography" et "The Geographical Pivot of History", RGS, 1951; C. Troll, "Halford J. Mackinder als Geograph und Geopolitiker" in Erdkunde,  VI, 1952, pp. 177-178; C. Kruszewski, "The Pivot of History", Foreign Affairs, XXXII, 1954, pp. 388-401; A.H. Hall, "Mackinder and the Course of Events", in Annals of the American Association of Geography,  XLV, 1955, pp. 109-126; D.W. Meinig, "Heartland and Rimland in Eurasian History", in Western Political Quarterly, IX, 1956, pp. 553-569; D.R. Mills, "The USSR: a Re-Appraisal of Mackinder's Heartland Concept", in Scot. Geog. Mag., LXXII, 1956, pp. 144-152; B. Semmell, "Sir Halford Mackinder: Theorist of Imperialism", Can. J. Econ. and Polit. Sci.,  XXIV, 1958, pp. 554-61; Edward McNall Burns, Ideas in conflict, Methuen, London, 1960, pp. 520-527; L.M. Cantor, Halford Mackinder: his Contribution to Geography and Education, thèse non publiée, Université de Londres, 1960; L.M. Cantor, "Halford Mackinder: Pioneer of Adult Education", in Rewley House Papers, III, 1960-61, 9, pp. 24-29; E.W. Gilbert, Sir Halford Mackinder 1861-1947: an Appreciation of his Life and Work, 1961; "The Rt Honourable Sir Halford J; Mackinder, P.C., 1861-1947", Geographical Journal, CXXVII, 1961, pp. 27-29; W.A.D. Jackson, "Mackinder and the Communist Orbit", Canadian Geographer, VI, 1962, pp. 12-21; A.B. Dugan, "Mackinder and his Critics Reconsidered", Journal of Politics,  XXIV, 1962, pp. 241-257; N. Mikhaïlov, "Professor Makkinder i razgovor ob utopiyakh", in Sovetskiy Soyuz,  212, 1967, pp. 20-21; J.A. Sylvester, "Mackinder lernte von den Deutschen: eine ironische Kritik", in Zeitschrift für Geopolitik,  XXXIX, 1968, pp. 55-59; E.W. Gilbert, "Halford Mackinder" in International Encyclopedia of Social Sciences,  New York, 1968; E.W. Gilbert & W.H. Parker, "Mackinder's "Democratic Ideals and Reality" after 50 Years", in Geographical Journal,  CXXXV, 1969, pp. 228-231; C.F.J. Whebell, "Mackinder's Heartland Theory in Practice Today", Geographical Magazine, XLII, 1970, pp. 630-636; E.W. Gilbert, British Pioneers in Geography, 1972; C. Cochran, "Mackinder's Heartland Theory: a Review", Assoc. of N. Dakota Geog. Bulletin,  XXIV, 1972, pp. 29-31; J.S. English, Halford J. Mackinder (1861-1947),  1974; W.F. Pauly, "The Writings of Halford Mackinder applied to the Evolution of Soviet Naval Power", in Pennsylvania Geographer,  XII, 1974, pp. 3-7; B.W.  Blouet, Sir Halford Mackinder 1861-1947: Some New Perspectives, Oxford School of Geography, Research Paper 13, 1975; B.W. Blouet, "Halford Mackinder's Heartland Thesis", Great Plains - Rocky Mountain Geographical Journal, V, 1976, pp. 2-6; B.W. Blouet, "Sir Halford Mackinder as British High Commissioner to South Russia, 1919-1920", Geographical Journal,  CXIII, 1976, pp. 228-236;  L.K.D. Kristof, "Mackinder's Concept of Heartland and the Russians", preprint, XXIII, Int. Geogrl. Congr., Symposium, K5, 1976; Colin S. Gray, The Geopolitics of the Nuclear Era: Heartland, Rimlands, and the Technological Revolution, National Strategy Information Center, New York, 1977; Martin Wight, Power Politics, Royal Institute of International Affairs, 1978, pp. 72-77; Derwent Whittlesey, "Haushofer: les géopoliticiens", in Edward Mead Earle, Les maîtres de la stratégie, tome II, Berger-Levrault, 1980; Jean Soppelsa, "De la géographie à la géostratégie", in Les Cahiers Français,  n°199-200, 1981; Paul Claval, "Histoire de la Géopolitique", in Magazine Littéraire, 208, juin 1984, pp. 24-25; Michel Foucher, "Les pionniers", in Magazine Littéraire, 208, juin 1984, pp. 26-27; Robert Steuckers, "L'¦uvre de Mackinder, géographe britannique", in Vouloir, 31, juillet 1986, pp. 6-7; Gaspar Salcedo Ortega, "Para uma história da geopolítica americana", in Futuro Presente  (Lisbonne), 27/28 (2ième série), 1987; Colin S. Gray, The Geopolitics of Super Power,  University Press of Kentucky, 1988; Robert Steuckers, "Panorama théorique de la géopolitique", in Orientations, 12, 1990-91, pp. 3-13.  

Au Public Record Office du Foreign Office 800/251, on pourra consulter les papiers privés de Mackinder, relatifs à sa mission en Russie méridionale.  

SYNERGIES EUROPÉENNES SEPTEMBRE 1991



dimanche 21 juin 2015

ИСТОРИЯ ПРОТИВ СОВРЕМЕННОСТИ


ИСТОРИЯ ПРОТИВ СОВРЕМЕННОСТИ

От редакции:

 Предлагаем вашему вниманию окончание интервью Роберта Стойкерса молодому бельгийскому политологу Питеру ван Дамму. Первая часть уже опубликована в нашем журнале – и обусловлено это было важностью той роли, которую организация «Европейские Синергии», возглавляемая Стойкерсом, придаёт России. В данном же тексте речь идёт об интереснейших, но малоизвестных страницах европейской истории и европейского идеологического наследия прошлого века: национализм и национал-большевизм, братья Юнгеры и Мирча Элиаде, генерал де Голль и его борьба с либерализмом, альтернативная экономическая наука и Консервативная Революция.
Мы считаем, что Роберту Стойкерсу удалось сжато, но ярко и насыщенно изложить эти серьезные темы, ставшие особенно важными сегодня, когда вновь разгораются споры о том, с кем России больше по пути – с Европой или Америкой, чье интеллектуальное и политическое наследие более адекватно российской истории и ее будущему в новом мире.



– До какой степени национал-большевизм (НБ) можно включить в «Третий Путь» между либерализмом и марксизмом?


Роберт Стойкерс: Национал-большевизм (НБ) не соотносится ни с одной экономической теорией или проектом общества: это очень часто забывают. Этот составной термин использовался для обозначения союза (причём весьма недолговечного) между теми традиционными кадрами германской дипломатии, которые стремились возродить Рейх, разгромленный Западом в 1918-м году, и теми лидерами германского коммунизма, которые стремились найти на Западе сильного союзника для новорожденного СССР. С Никишем (Niekisch) – бывшим кадровым сотрудником Баварской Советской Республики, разгромленной националистами из «фрайкор» (Freikorps) и попавшей под власть социал-демократа Носке (Noske), – НБ приобрёл более политический оттенок, но в большинстве случаев его самоопределение выбирало «национал-революционный» ярлык. Идея национал-большевизма стала спорным концептом, который использовали журналисты для обозначения союза между крайними силами политической шахматной доски. Никиш, во времена своего лидерства в НБ, строго говоря, уже не был политическим деятелем – он был редактором нескольких газет, призывающих к слиянию националистического и коммунистического флангов, концов политической «подковы», по словам Жана-Пьера Фея (Jean-Pierre Faye), автора книги «Тоталитарные языки» (Les langages totalitaires). Понятие «Третьего Пути» появилось именно в этой среде. У него были разные аватары, смешивавшие, по сути, национализм и коммунизм, – а в национализме молодёжи из «Вандерфогель» (Wandervogel) даже некоторые либертарианские элементы с коммунитаристскими вкраплениями левого происхождения, как в случае Густава Ландауэра (Gustav Landauer).

Эти идеологические коктейли были рождены во внутренних дискуссиях существовавших тогда национал-революционных ячеек; затем к ним обратились после 1945 года, когда появилась надежда на то, что некий «третий путь» станет путём Германии, разорванной между Востоком и Западом, когда такая Германия уже не будет местом, по которому проходит раскол Европы, а наоборот, будет мостом между двумя мирами, страной, управляемой политической моделью, сочетающей лучшие качества двух систем и обеспечивающей одновременно и свободу, и социальную справедливость. С другой стороны, наименование «третий путь» иногда использовалось для описания немецких техник экономического управления, которые отличаются от англосаксонских техник, не смотря на общность в принадлежности к рыночному либерализму. Англосаксонские техники считаются более спекулятивными в своём прогрессе, слишком безразличными к социальному континууму, образованному нерыночными секторами (здравоохранение, социальная защита, среднее и высшее образование). С немецкой точки зрения 50-х и 60-х гг. XX века рыночный либерализм должен быть консолидирован через уважение и поддержку «конкретных заказов» общества (par un respect et un entretien des “ordres concrets” de la société), и стать, тем самым, «социальным либерализмом» (“ordo-libéralisme”). Его функционирование будет оптимальным, если сектора социальной защиты и образования не будут принижаться, не будут испытывать на себе пренебрежения как нерыночные сектора со стороны политической власти, погрязшей в банковских и финансовых махинациях. 

Французский экономист Мишель Альбер (Michel Albert) в своём знаменитом труде «Капитализм против капитализма» (Capitalism contre capitalism), переведённой на многие языки, прямо противопоставляет такой социал-либерализм (ordo-libéralism) неолиберализму, вошедшему в моду после прихода к власти Тэтчер в Великобритании и Рейгана в США. Альбер называет «социальный либерализм» «рейнской моделью», определяя его как модель, враждебную спекуляциям на фондовой бирже в качестве способа максимального обогащения без структурных инвестиций, как модель, заботящуюся о сохранении образовательных «структур» и аппарата социальной защиты, подкреплённого разветвлённой сетью здравоохранения. Альбер, последователь немецкого социал-либерализма, возвращает истинную ценность нерыночным секторам, попавшим в немилость у неолиберализма.

Французские «новые правые» (Nouvelles droites, ND), работающие в химерической сети представлений, которую прячут за словами о «культуре», так и не приняли во внимание это фундаментальное различие, которое ввел Альбер в книге, получившей широчайшее распространение во всех европейских странах. Если уж «новым правым» и выбирать экономическую стратегию, то тогда им придется начать с защиты существующих структур (которые также являются и культурными завоеваниями), плечом к плечу с голлистами, социалистами и экологами, борющимися за их сохранение, придется и критиковать тех политиков, кто, следуя неолиберальной и англо-саксонской моде, попустительствует спекуляциям. Неолиберализм разрушает нерыночные (то есть практические культурные) завоевания, и каждый, кто называет себя «новым правым», должен защищать эти нерыночные структуры. Недалекость парижского руководства «новых правых» не дает им провести эту работу. 

Перру, Веблен, Шумпетер и гетеродоксы

В любом случае, экономическая наука во Франции оперирует – вместе с Альбертини (Albertini), Силемом (Silem) и Перру (Perroux) – различием между «ортодоксией» и «гетеродоксией». Под «ортодоксиями» (во множественном числе) подразумеваются экономические методы, применяемые в европейских странах: 1) марксистская экономика советского планового образца, 2) свободная неограниченная рыночная экономика англосаксонского образца (чистый или классический либерализм, происходящий от Адама Смита, чьим современным представителем является неолиберализм), 3) экономическая теория, предлагающая некую смесь двух предыдущих видов, а именно, теоретически обоснованную в начале XX века Кейнсом (Keynes) и принятую большинством социал-демократических правительств (британские лейбористы, немецкие (SPD), австрийские (SPÖ) и скандинавские социалисты. Под гетеродоксией французская политическая наука подразумевает любую экономическую теорию, исходящую не из чистых принципов, то есть умозрительных рассуждений, а, напротив, из особенных, реальных и конкретных политических условий. В этой перспективе гетеродоксии являются наследницами знаменитой немецкой «исторической школы» XIX века, институционализма Торстейна Веблена (Thorstein Veblen) и идей Шумпетера (Schumpeter). Гетеродоксы не верят универсальной модели, в отличие от трёх господствующих форм ортодоксии. Они считают, что существует столько же экономических теорий и экономических систем, сколько национальных и местных условий. Вместе с Перру и превыше своих частных различий гетеродоксы считают, что исторический характер локальных структур сам по себе достоин должного уважения, и что экономические проблемы должны решаться с уважительным отношением к собственной динамике этих структур.

Совсем недавно понятие «Третьего Пути» было использовано и правительством Тони Блэра (Tony Blair) в Великобритании после 20 лет тэтчерианского неолиберализма. Внешне Блэр взывает к немецкому третьему пути; на самом же деле, он всего лишь пытается заставить английский рабочий класс принять плоды либерализма. Его «третий путь» – это успокоительное, ряд смягчающих мер и уступок против неприятных социальных эффектов неолибералимза. Но к истинному третьему пути он не имеет отношения: это лишь слабый кивок на Кейнса, то есть ещё одну ортодоксию, уже практикуемую лейбористами, но представленную избирателям более «рабочим» и энергичным языком. Если бы Блэр действительно хотел пойти по третьему пути, он бы строил свою политику на защите нерыночных секторов британского общества и некоторых формах протекционизма (к чему уже как-то склонялось более энергичное кейнсианство, ориентированное на социал-либеральные – или социал-лейбористские – тенденции).

– Какова роль марксизма или большевизма в этой связи?

Р.С.: Советский марксизм пал повсюду, он уже не играет никакой роли даже в тех бывших социалистических странах, которые сейчас испытывают на себе рыночную экономику. Осталась только ностальгия, которая проявляется в каждом разговоре с эмигрантами из этих стран: и сказывается в превосходстве образовательной системы, давшей всем приобщение к классической культуре, и музыкальных школах, маленьких Больших Театров; и эту ностальгию мы найдём в самой маленькой деревне. Идеально было бы объединить эту образовательную систему, непроницаемую для духа 1968 года, с гетеродоксальной экономической системой, расчищающей путь культурному многообразию, без контроля жёсткой идеологии, препятствующей расцвету нового, как в культурном, так и в экономическом плане.

– В таком случае, отвергают ли «Европейские Синергии» органический солидаризм или нет?

Р.С.: Нет, конечно. Так как это гетеродоксии – уже множественное число, и они отвечают на императивы автономных контекстов, которые сами по себе представляют органические рефлексы. Гетеродоксальные теории и практики коренятся в органической почве, в отличие от ортодоксий, выращенных в пробирках в закрытых условиях, вне какого-либо реального контекста. Вследствие своей защиты динамических структур, образованных людьми и порожденными ими же институтами, а также нерыночных секторов (здравоохранения и социального обеспечения), гетеродоксии напрямую предполагают солидарность между членами политического сообщества. Третий путь, который несут гетеродоксальные теории, по необходимости является органическим и солидаристским третьим путём. Проблема, которую вы ставите здесь, заключается в том, что большое количество правых неправильно использовали и смешивали термины «органический» и «солидаристский», или «общинный», не отсылая к корпусу гетеродоксальной экономической науки. Поэтому марксистским критикам, например, было легко клеймить проповедников этих движений шарлатанами и шутами, жонглирующими пустыми словами, не имеющими реального значения.

Участие и доля во времена де Голля

Конкретным актуальным примером, на который могут сослаться НП (ND), – это попытки реформ во Франции де Голля в 60-е гг. с «участием» рабочих в предприятии и их «доле» с прибыли. Участие и доля являются двумя столпами реформ де Голля в рыночной либеральной экономике. Эта реформа не направлена на создание подобия советской жёсткой системы планирования, хотя и предсказывает появление Министерства планирования, но только в смысле привязки экономики к конкретному населению, в нашем случае – французской нации. Эта переориентация французской экономики на участие и долю проводилась параллельно реформе представительской системы, по которой Национальная Ассамблея (т.е. французский парламент) должна была дополниться Сенатом, в котором бы находились не только избранные представители политических партий, но и представители профессиональных союзов и регионов, напрямую избираемые народом без посредства политических партий, действующих от его имени. В этом смысле де Голль говорил о «Сенате профессий и регионов». 

Следует сказать, что эта реформа де Голля была полностью проигнорирована французскими правыми и НП (ND), частично происходящими из них, т.к. эти правые находились в лагере партизан Французского Алжира и поэтому, часто иррационально, отвергали любое проявление власти де Голля.

– Экономические воззрения консервативных революционеров кажутся мне довольно беспорядочными, имеющими лишь одно общее – отрицание либерализма.

Р.С.: Экономические теории вообще и учебники по истории экономических учений отводят крайне мало места гетеродоксальным учениям. Эти учебники, которые навязываются студентам начальных курсов как некая нить Ариадны в лабиринте экономических идей, практически не упоминают теорий немецкой историцистской школы и её последователей в Германии и других странах (в Бельгии конца XIX века Эмиль де Лавлей (Emile de Laveleye), гениальный учёный, популяризировал ее тезисы). Единственное заметное исключение составляют учебники Альбертини и Силема, упомянутые выше. От Сисмонди (Sismondi) до Листа (List), от Родбертуса (Rodbertus) до Шумпетера развивалось иное воззрение на экономику, акцентирующее контекст и принимающее бесконечные многообразия путей реализации политической экономии. Эти учения не отвергают либерализм как таковой, поскольку некоторые из носителей этих теорий называют себя либералами, а отвергают его отрицание важности различий контекстов и условий, в которых должна конкретизироваться экономическая политика. Чистый «либерализм», отвергнутый консервативными революционерами – это род универсализма. Он верит в свою применимость по всему миру без учёта изменчивых факторов климата, населения, его истории, культуры, традиций и пр. Это универсалистская иллюзия характерна для двух других столпов экономической ортодоксии (советско-марксисткой и кейнсианско-социал-демократической). Универсалистская иллюзия ортодоксии привела к недооценке производства пищи в третьем мире, распространению монокультур (которые истощают почву и не покрывают всех пищевых и жизненных нужд отдельного населения), и, тем самым, привела к голодным катастрофам, среди которых голод в Сахеле и Эфиопии навсегда останутся в памяти человечества. В рамках НП (ND) интерес к контексту в экономической науке вызвал серию работ МАУСС (MAUSS, Mouvement Anti-Utilitariste dans les Sciences Sociales – Антиутилитаристского движения в социальных науках). Его лидеры, получившие ярлык «леваков», исследовали интересную проблематику и глубоко анализировали понятие «дара» (т.е. формы традиционной экономики, основанной не на аксиомах выгоды и долевой прибыли). Движущими личностями этой организации были, прежде всего, Серж Латуш (Serge Latouche) и Ален Кайе (Alain Caillé). В движении НП (ND) следует назвать, в первую очередь, Шарля Шампетье (Charles Champetier), занимавшегося этой тематикой. В любом случае, несмотря на признание, которое он заслужил за свою исследовательскую работу, следует сказать, что прямой перенос текстов MAUSS в идеологию НП (ND) был невозможен, и это естественно, т.к. НП (ND) не проводили чёткого изучения контекстуалистских подходов в экономике, как для левых так и для правых доктрин. Не было произведено вообще никакого документального исследования немецкой историцистской школы и её представителей, направленного на включение в современный дискурс исторического (следовательно, контекстуалистского) процесса, действительно экономического аспекта консервативной революции, которая, очевидно, не ограничивается временным интервалом 1918-1932 гг. (которым ограничился для себя Армин Молер (Armin Mohler) во избежание неуправляемого всеобъяснительства). Корни консервативной революции уходят в немецкий романтизм, вплоть до её определения как реакции на универсалистский «геометризм» Просвещения и Французской Революции: она объемлет все труды филологов XIX века, которые расширили наши знания об античности и так называемых «варварских» странах (например, исследования Франца Альтхейма (Franz Altheim) о персидской, германской, дакийской и мавританской окраинах Римской империи), историцистскую школу в экономике и связанных с ней социологов, эстетическую революцию, начатую английскими прерафаэлитами, Джоном Раскиным (John Ruskin), движение «Искусства и Ремёсел» (Arts & Crafts) в Англии, Пернершторфером (Pernerstorfer) в Австрии, архитектуру Хорты (Horta) и мебельных мастеров Ван де Вельде (Van de Velde) в Бельгии, и т.д. Ошибка парижских журналистов, изредка затрагивавших консервативную революцию, не обладая истинной немецкой культурой, совершенно не зная северную душу (а также душу иберийскую и итальянскую), заключалась в сведении масштабов этой революции к её исключительно немецкому выражению во время трагических, тяжёлых и опустошительных лет после 1918 года. В этом смысле НП (ND) не хватало культурной и временнóй глубины для собственного утверждения в господствующем бескультурье.

Возвращаясь же непосредственно к экономическим проблемам, скажем, что консервативная революция революционна постольку, поскольку нацелена на уничтожении универсалистской модели, скопированной с революционного геометризма (по выражению Гусдорфа (Gusdorf)); и консервативна постольку, поскольку нацелена на возвращение в тот контекст, в ту историю, которая вызвала эту модель и оживила её. В области урбанизма точно также каждая консервативная революция нацелена на уничтожение заразы индустриализма (проект английских прерафаэлитов и их австрийских учеников вокруг Пернерсторфера), или геометрического модернизма, для восстановления связи с традициями прошлого (Arts & Crafts) – для создания нового невиданного расцвета форм (Макинтош (MacIntosh), Хорта, Ван де Вельде).

Контекст, в котором развивается экономика, определяется не только самой экономикой, но массой других факторов. Отсюда проистекает критика НП (ND) экономицизма или «все-экономики» (tout-économique). К сожалению, эта критика не замечала философского взаимоотношения неэкономического процесса (художественного, культурного, литературного) с экономическим процессом историцистской школы.

– Правильно ли будет сказать, что Синергии (Synergon), в отличие от ГРЕСЕ (GRECE), уделяет меньше внимания чисто культурной деятельности в пользу конкретных политических событий?

Р.С.: Нет, это не так, уделяем достаточно. Но, как Вы заметили, мы действительно уделяем повышенное внимание мировым событиям. За две недели до своей смерти духовный лидер бретонских борцов за независимость, Олье Мордрель (Olier Mordrel), наш соратник, позвонил мне по телефону, уже зная о своей близкой смерти, для того, чтобы подвести итоги, услышать в последний раз голос «своего брата по оружию» – но ни разу не упомянул о своём здоровье, потому что нет смысла ни жалеть себя, ни вызывать жалость. Он сказал мне: «Вот что делает ваши журналы незаменимыми, так это постоянное отсылка на нашу жизнь». Я был крайне польщён этим признанием со стороны старшего товарища, который был весьма скуп на похвалу. Ваш вопрос указывает, что Вы, несомненно, почувствовали после прочтения материалов по Вашей диссертации – даже несмотря на шестнадцатилетнюю разницу в возрасте – то же самое, что почувствовал Олье Мордрель перед своим уходом. Оглядываясь назад, слова Мордреля всё более привлекают меня, так как он свидетель особый: вернувшись после своего долгого изгнания из Аргентины, он довольно быстро вошёл в ряды НП (ND), незадолго до нашего выхода на свет с помощью масс-медиа. Он видел и взлёт, и начало их упадка, причиной которых он посчитал неспособность постижения реальной жизни и динамики, присущей нашим обществам и истории. 

Возвращаясь к Хайдеггеру

Это желание познания или, по словам Хайдеггера, мышления для снятия покрова с Бытия и, таким образом, ухода от нигилизма (забвения Бытия), немедленно предполагает не только неутомимое рассмотрение фактов нынешних и прошлых миров (которые всегда могут вернуться, несмотря на свой временный сон), но и их использование тысячью новыми способами для создания новых идеологем, для их освоения и мобилизации, чтобы уничтожить тяжесть, происходящую из институционализованного геометризма. Наш путь чётко проистекает из желания добавить конкретности философским воззрениям Хайдеггера, чей слишком сложный язык так до сих пор и не породил никакой революционной (и консервативной!) идеологии или практики.

– Правильно ли будет сказать, что «Европейские Синергии» представляют собой нынешнее проявление национал-революционной доктрины (одной из форм которой является национал-большевизм)? 

Р.С.: В вашем вопросе я вижу несколько механистический взгляд на идеологический путь, ведущий от Консервативной Революции и её национал-революционных течений (веймарской эпохи) к нынешним «Европейским Синергиям». Как кажется, в нашем движении Вы видите простой перенос национал-революционной идеологии времён Веймара в наше время. Этот перенос был бы анахронизмом, и, причём, довольно бестолковым. Но, тем не менее, внутри этой идеологии интересно проанализировать как идеи Никиша, так и его личную судьбу и воспоминания.

Вообще-то, конечно, самым интересным текстом этого движения остаётся «Подъём национализма» (Aufstieg des Nationalismus), подписанный братьями Юнгерами (Jünger), Эрнстом и, прежде всего, Фридрихом-Георгом. Для братьев Юнгеров в этой работе, как и в других важных статьях и письмах того времени, «национализм» есть синоним «особенности» или «оригинальности» – эта особенность и оригинальность должны оставаться самими собой, не позволяя подчинить себя какой-либо универсалистской схеме или пустой риторике, чьи носители мнят себя существами более прогрессивными и высшими, какой бы то ни было пустой болтовне, годной для любого времени и места, предназначенной заменить все языки и все стихи, все эпопеи и истории. Фридрих-Георг Юнгер, сам поэт, в своём национал-революционном манифесте веймарских лет противопоставляет прямые линии и жёсткую геометрию, типичную для либерал-позитивистской фразеологии, течениям, изгибам, извилинам, лабиринтам и змееподобным путям естественности, органичности. В этом смысле он предвосхищает творчество Жиля Делеза, раскинувшего свои корни по всему пространству, то бишь, по всей Земле. Точно также враждебность национализма, как его понимали братья Юнгеры, к мёртвым и окаменевшим формам либерального и промышленного общества можно понять только в параллели с аналогичной критикой Хайдеггера (Heidegger) и Зиммеля (Simmel).

В большинстве случаев современные так называемые национал-революционные кружки – во главе которых стоят фальшивые глубоко заблуждающиеся мудрецы, большие сырые рожи потерянных людей, стремящихся найти необычный способ самовыражения – в действительности ограничиваются фотографическим воспроизведением фразеологии веймарской эпохи, что выдаёт в них одновременно и скудоумие, и позёрство. Эту идеологию следует использовать как инструмент, как первоисточник – но вместе с более научными философскими или социологическими материалами, и напрямую соотнося её с изменяющейся реальностью, преходящей сиюминутностью. 

По ту сторону «Подъёма национализма»

Как следствие, сегодня мне кажется невозможным некритичное освоение идей «Подъёма национализма» и множества журналов эпохи Веймарской Республики (Die Kommenden, Widerstand Эрнста Никиша, Der Aufbruch, Die Standarte, Arminius, Der Vormarsch, Der Anmarsch, Die deutsche Freiheit, Der deutsche Sozialist, Entscheidung и Der Firn Никиша, Junge Politik, Politische Post, Das Reich Фридриха Хильшера (Friedrich Hielscher), Die sozialistische Nation Карла Отто Петеля (Karl Otto Paetel), Der Vorkämpfer, Der Wehrwolf и другие).

Когда я говорю «некритично», я не имею в виду, что тексты этой идеологии нужно подвергнуть массированной критике, что их нужно выбросить за аморальность или анахронизм, как это сделали те, кто пытались «перекраситься» или мимикрировать. Я имею в виду, что мы должны заново внимательно прочитать их, но принимая во внимание дальнейшую эволюцию их авторов и воздействие, которое они оказали на другие лагеря, кроме непосредственно революционного национализма. Например: в 1949 г. Фридрих-Георг Юнгер публикует последнюю версию своей книги «Совершенствование техники» (Die Perfektion der Technik), в которой закладывал основание всего послевоенного немецкого экологического мышления, по меньшей мере, в его неполитических аспектах, выглядящих сегодня весьма неприглядно и даже карикатурно. Позже, Фридрих-Георг основывает журнал экологического мышления «Перекрёсток» (Scheidewege), который продолжал издаваться и после его смерти, последовавшей в 1977 г. «Подъём национализма» тоже следует перечитать в свете более поздних публикаций, а национал-революционные и военные тексты 1920-х годов (уже содержащие некоторые экологические прозрения) следует объединить с экологическими, органицистскими, биологицистскими текстами, обширно комментируемыми на страницах «Перекрёстка». В 1958 г. Эрнст Юнгер – вместе с Мирчей Элиаде (Mircea Eliade), при сотрудничестве Юлиуса Эволы (Julius Evola) и немецкого традиционалиста Леопольда Циглера (Leopold Ziegler), – основывает журнал «Антей» (Antaios), ставящего себе цель погрузить читателей в великие религиозные традиции мира. Затем труды Юнгера во всех этих аспектах изучал Мартин Майер (Martin Meyer), который наглядно показал связи юнгеровской мысли (покрывающей целое столетие) с огромным количеством самых разных интеллектуальных миров, как, например, с сюрреализмом. Майер напоминает о картинах Кубина (Kubin), о тесных дружеских отношениях между Юнгером и Вальтером Бенджамином (Walter Benjamin), о сдержанности и бесстрастности в искусстве, что объединяло Юнгера с денди, эстетами и множеством романтиков, о влиянии Леона Блуа (Léon Bloy) на этого немецкого писателя, который умер в возрасте 102 лет, о вкладе Карла Шмитта (Carl Schmitt) в его развитие, об основательном диалоге с Хайдеггером, начавшемся после второй мировой войны, о влиянии на него натурфилософии Густава Теодора Фехнера (Gustav Theodor Fechner) и других.

Во Франции национал-революционеры и устаревшие карикатурные «Новые Правые» (Nouvelles Droites, ND) должны помнить и о близости Дриё Ла Рошеля (Drieu La Rochelle) к бретонским сюрреалистам, особенно об участии Дриё в знаменитом процессе Барреса (Barrès), разыгранном в Париже во время первой мировой войны. Некритичный перенос немецкого национал-революционного дискурса 1920-х гг. в сегодняшнюю реальность – обманчивый, часто смешной приём, откровенно игнорирующий всё необъятное влияние пост-национал-революционной судьбы братьев Юнгеров, миров, которые они исследовали, возделывали и проживали. То же замечание верно по отношению к недопониманию Юлиуса Эволы, столь же зашоренно и карикатурно навязываемом всеми этими невротичными псевдоактивистами, этими сектантами сатанинско-садомистических сатурналий в устье Луары, этими патофизическими и порновидеоманьячными метаполитологами, обычно неспособных ни на что сильнее жеста или пародии.

– Каково отношение «Европейских Синергий» к таким институтам, как парламент, народное представительство и т.п.?

Р.С.: Наша позиция демократическая, но мы отрицательно относимся к любым проявлениям «партитократии» – т.к. при внешней «демократичности» это совершенно полное отрицание демократии. На уровне теории «Европейские Синергии» разделяют воззрения русского либерала начала XX века, активиста кадетской партии Моше Остроговского. Анализ, данный этим русским либералом перед большевистской революцией, основывается на очевидном положении: любая демократия должна быть системой, подражающей движению вещей в Городе. Выборные механизмы, по логике, нацелены на каждодневное представительство возбуждений, пронизывающих общество, без малейшего отклонения от неизменного порядка политики. Как следствие, инструменты этого представительства, т.е. политические партии, должны представлять преходящие возбуждения, но никогда не нацеливаться на вечное. Парламентская демократия не работает, и причина этого коренится в том, что политические партии стали застывшим элементом в обществе, вербующим в свои ряды все большее количество обычных граждан. Для излечения этого недуга Остроговский предложил демократию, базирующуюся на партиях «ad hoc», партиях одномоментных, создаваемых в определенное время для определенной цели – проведения каких-либо реформ или внесения поправок, после чего партии распускаются, чтобы их члены образовывали новые движения за какое-то дело, таким образом, позволяя начать новую игру и объединить активистов в новые (временные) образования. Тогда в парламенте будут собираться люди, не «заржавевшие» в профессиональной политике. Законодательные сроки будут меньше, или – как это было в начале истории Бельгии или Соединенном Королевстве Нидерландов с 1815 по 1830 гг. – треть депутатского корпуса меняется каждую треть законодательного срока, что ускорит циркуляцию политических кадров и удалит (с помощью избирательных урн) некомпетентные кадры. Сегодня такой циркуляции не существует; поэтому и демократия сегодняшняя намного хуже той, средневековой. Вся задача в том, чтобы не допустить политической карьеры отдельного человека, который, в конце концов, полностью утрачивает представление о реальной общественной жизни.

Вебер и Мингетти: сохранение разделения на три ветви власти

Макс Вебер также сделал несколько относящихся к делу замечаний: он заметил, что социалистическая и христианско-демократическая партии (политический Центр в Германии) ставит на ключевые посты некомпетентных людей, которые, в с вою очередь, принимают свои решения вопреки всякому здравому смыслу, движимые этикой убеждения вместо ответственности, и требуют разделения на «слуг народа» политических и гражданских согласно простым процентным соотношениям голосов – без всякого доказательства их реальной компетенции в предстоящем виде деятельности. Либеральный итальянский министр XIX века Мингетти очень быстро понял, что такая система вскоре уничтожит само разделение на три ветви власти, т.к. партии и их сторонники, вооруженные этикой договора, источником всякой демагогии, захотели контролировать и управлять правосудием, и уничтожили всякое сравнение между законодательной и исполнительной властями. Демократическое равновесие между всеми тремя властями – изначально разделенных на три четко разграниченные секторы для гарантии свободы человека (Монтескье) – больше не может ни работать, ни существовать в ситуации истерии и демагогии. Здесь мы сегодня и находимся.

Таким образом, «Европейские Синергии» не критикуют само парламентское устройство, а выражают свое неприятие любых его нарушений, любых частных вмешательств в процесс набора политического и чиновного аппарата (партии как частные сообщества и сегодня, и в воспоминаниях Остроговского), к любого рода непотизму (устройство членов семьи политического деятеля или государственного чиновника на политическую или административную должность) и т.д. Только проверка полностью независимого судьи должна давать допуск к должности. Все остальные пути назначения следует считать прямым преступлением.

Мы также считаем парламент не простым набором палат представителей, где сидят члены политических партий (то есть, частных объединений, требующих послушания и запрещающих всякую инициативу отдельного депутата). На самом деле, далеко не каждый гражданин является членом политической партии, у подавляющего их большинства вообще нет хоть какого-нибудь членского билета. Как следствие, политические парии представляют не более 6-8% населения, но зато занимают 100% мест в парламенте! Чрезмерный вес партий нужно уравновесить представительством профессиональных союзов и ассоциаций, как это было предусмотрено в планах де Голля и его команды – то, что они называли «Сенат профессий и регионов».

Конституционный орган, которому отдавал предпочтение профессор Бернард Вильмс (1931-1991), состоял из трех палат (Парламент, Сенат и Экономическая палата). Половину Парламента надо выбирать из партийных кандидатов, причем лично, а не по партийным спискам, а вторую половину – из представителей профессиональных и корпоративных советов. Сенат будет, по сути, орган представительства регионов (как германский или австрийский бундесраты). Экономическая палата, схожим образом построенная на региональном представительстве, будет представлять общественные институты, в том числе и союзы.

Проблема в том, чтобы создать демократию, основывающуюся на «реальных структурах» (corps concrets) общества, а не только на частных ассоциациях идеологической или произвольной природы, как партии. Идея близка к определению «реальных структур» Карла Шмитта. Однако каждое политическое объединение основывается на культурном наследии, которое следует учитывать, согласно анализу Эрнста Рудольфа Хубера, ученика Карла Шмитта. Для Хубера устойчивое Государство это всегда Культурное Государство (Kulturstaat), а государственный аппарат обязан сохранять эту культуру, выражение этичности (Sittlichkeit), превосходящее пределы обычной этики через включение широкого спектра материальных результатов художественной, культурной, структурной, сельскохозяйственной и промышленной деятельности, о плодоносности которой надо постоянно заботиться. Более широкое представительство народа, не ограничивающееся 8-10 процентами членов каких-либо партий, позволяет на самом деле улучшить гарантию этой плодородности и распространить ее на весь социум, весь народ. Защита «реальных структур» предполагает триаду «общность, солидарность, взаимопомощь» – консервативный ответ XVIII века на проект Бодена (Bodin), направленный на уничтожение «посреднических слоев» общества, оставляя тем самым лишь индивида-гражданина наедине с государством Левиафана. Идеи Бодена были реализованы Французской Революцией и ее призраком геометрического общества – и началась реализация с уничтожения профессиональных союзов по закону Ле Шапелье (Le Chapelier) 1791 года. Сегодня обновленная триада «общность, солидарность, взаимопомощь» подразумевает максимальное представительство профсоюзов в выборных народных органах и ограничение абсолютной власти партий и функционеров. В том же самом ключе предлагает вести работу кельнский профессор Эрвин Шойх (Erwin Scheuch) – он выдвинул ряд предложений по освобождению парламентской демократии от всех заблуждений и коррупции, которая ее душит.

mardi 16 juin 2015

АМЕРИКА?

 АМЕРИКА?   
ВЫСТУПЛЕНИЕ НА XXV ФЕДЕРАЛЬНОМ КОЛЛОКВИУМЕ ГРЕСЕ В ПАРИЖЕ 24 НОЯБРЯ 1991 ГОДА
Неустанно указывая на Америку, как на врага, называя США абсолютным антиидеалом, мы вызываем насмешки у благонамеренных граждан, которые вчера ещё были маоистами, а сегодня устраивают застольные дикуссии в клубах Ротари; мы шокируем реакционных защитников Запада, которые именно по той причине, что центром его стала Америка, не строят больше кафедральные соборы, а качаются в трансе, вызванном передозировкой наркотиков; в глазах же простых людей мы представляемся параноиками, одержимыми одной идеей-фикс. Моя цель сегодня – напомнить этим благомыслящим гражданам, реакционерам и простым людям некоторые исторические истины, искусно затушёвываемые, умышленно предаваемые забвению и больше не обсуждаемые, потому что Америка, которую выдают за образцовое общество, в своих политических проектах, которые она варганит для мира, является для нас постоянной опасностью. Она непрерывно делает реальностью то, чего мы не хотим, что радикально противоположно нашим глубоким историческим чаяниям, нашей памяти. Будучи основанной религиозными диссидентами, которые одновременно были "ужасными упростителями" и хотели создать за океаном "идеальное и чистое общество", общество, которое окончательно отбросило "зло" истории, равно как и учреждения, унаследованные от прошлого, Америка стала пространством, на котором в экспериментальном порядке вводились новшества ради новшеств и где осуществилась цель истории, где история прибыла на свою конечную станцию, как написал Френсис Фукуяма в 1989 году, когда ещё не пала Берлинская стена и Центральная и Восточная Европа ещё не превратилась в кипящий котёл. Конечно, я не собираюсь оспаривать право американцев основывать "чистые общества" и считать, что история должна однажды закончиться. Они имеют полное право верить во всё, что хотят, и производить любые эксперименты, навеянные их фантазиями, от квакерских общин до калифорнийской экотопии, от основания Солт Лейк Сити, столицы мормонов, до кружков движения "Нью Эйдж", разросшегося за последние 15 лет. Но пусть они это делают на своей территории и только на ней. Я отказываю им в праве экспортировать их мании под гром орудий или с применением тактики ковровых бомбардировок.

Будем уважать волю Джеймса Монро

В этом смысле я уважаю волю первого президента США Джорджа Вашингтона, который настоятельно рекомендовал своим соотечественникам не вмешиваться в европейские конфликты. Следуя этой же линии, которую поддерживаем и мы, президент Монро и его госсекретарь Джон Квинси Адамс провозгласили в 1823 году мудрый принцип: каждый континент должен обрести в себе самом силы установить порядок, обеспечить внутреннюю стабильность. Вашингтон, Монро и Адамс мыслили категориями континентов: Америка для американцев, Европа для европейцев. У них не было имперской, всемирной логики, носителями которой в ту эпоху были британцы. Они хотели контролировать повсюду в мире свои "зоны интересов", всё чаще вмешиваясь по всем азимутам и ослабляя тем самым финансы метрополий. В своём апогее Британская империя именно из-за своей разбросанности по четырём концам света уже проявляла признаки слабости. Владея Индией, восточной половиной Африки, Канадой и Австралией, Британская империя страдала от имперского перенапряжения. Но под влиянием Морской лиги адмирала Мэхена континентальные, изоляционистские принципы, сформулированные Монро, были забыты. Америка сделала ставку на превращение в морскую державу, талассократию, полагая, что сможет без проблем прибрать к рукам наследство уставшей Англии. Согласно Мэхену, идеи которого повлияли на обоих Рузвельтов, Вильгельма II, адмирала Того и Черчилля, ключ к талоссократии заключён в биноме война-торговля. Американская торговля была готова охватить все страны, но её следовало подкрепить достаточно мощным флотом, способным вмешиваться повсюду. До Мэхена американский флот был слаб, и для президентов США приоритетным было внутреннее развитие страны. После Мэхена строительство флота, создание военного аппарата, инструментов, которые должны были Обеспечить американское господство, стали приоритетными по отношению к внутренней организации страны. История повторилась: США стали главной мировой державой, но за счёт катастрофической дезорганизации структуры общества. Мы к этому ещё вернёмся, потому что эта дезорганизация - главная из опасностей, исходящих от Америки сегодня.

Превращение войн в мировые

Строительство военного флота столь же мощного, как английский, в сочетании с политикой капиталовложений в Латинской Америке и других местах были двумя важными решениями, знаменовавшими собой отход от доктрины Монро, изоляционистской по своей сути. Это означало: 1) что США отказываются от автаркии при организации западного полушария, Нового Света; 2) что их военная и торговая мощь стала агрессивной и что США унаследовали британский "универсализм" XIX века; 3) что военная и торговая экспансия приобретает большее значение, чем внутренняя организация американской территории и её населения. Это изменение политической стратегии имело своим следствием превращение войн в миро вые, они больше не ограничивались более или менее узкими пределами континентов. Объявление Вильсоном войны Германии и Австро-Венгрии было первым отклонением от доктрин Монро. В ход пошла новая дипломатия, наступательная и агрессивная. США перенесла в разрушенную после 1918 года Европу свою дипломатию доллара, которую они применяли в Латинской Америке с 1898 года. Американские капиталовложения, защищённые флотом, не ограничивались больше одним западным полушарием, а направлялись в Германию, в Иран, в Китай.

После захвата Гавайских островов, Гуама и Филиппины, ключевых позиций на Тихом океане, отобранных у умирающей Испании, американская военная и торговая экспансия стала распространяться на Азию с целью господства на китайском рынке. Это стремление утвердиться на Дальнем Востоке должно было рано или поздно спровоцировать конфликт с Японией.

Чтобы морально оправдать свою внешнюю экспансию, США одновременно с отходом от доктрины Монро вполне логично уничтожили классическое международное право, заменив его "правами человека", принципы которых провозглашали только США и они же решали вопрос об их применении. В навязывании этого нового права, "нового мирового порядка", о котором так много говорили после войны в Персидском заливе, и заключается планетарная опасность, воплощённая в США. Международное право в классической европейской редакции чётко различало войну и мир. Война в этом толковании не была священной войной наподобие тех, что опустошали Европу во времена религиозных войн, а формальной войной, как определил её в "Международном праве" Эмер де Ваттель в 1758 г. Война была, с этой точки зрения, продолжением политики: противники стремились удержаться в определённых рамках, рассматривая врага как "честного соперника", с которым были готовы начать диалог в случае прекращения враждебных действий. Пост-классическое же международное право по-американски, по-пуритански, означает мировую, планетарную войну, в которой противостоят абсолютные враги: в одних воплощено абсолютное Добро, в других, с которыми никогда не может быть никаких соглашений, которых нужно безжалостно истреблять, воплощено, разумеется, абсолютное Зло, это "враги рода человеческого". Морализаторские речи деятелей Французской революции, а позже сторонников вмешательства, объединившихся вокруг Вильсона, привели к самым страшным бойням, какие когда-либо знала история, привели к мировой гражданской войне, потому что каждый знал отныне, что, если его противником является Америка, то, даже если он действовал из добрых побуждений, он не может больше ждать пощады, он останется парией до скончания времён, если восторжествует Вашингтон... или (сегодня такая перспектива просматривается) до конца США, если американское общество рухнет под тяжестью своих долгов.

Принцип Лиги Наций

Эра пост-классического международного права началась в Версале. Когда была создана Лига наций, она запретила войну, запретила народам решать свои споры военными средствами. Этот принцип может показаться вполне моральным и достойным всеобщего применения, но в действительности он заключает в себе ужасную опасность превращения войн в мировые. В самом деле: согласно самим принципам Лиги наций, которые унаследовала ООН, любое государство, являющееся её членом, если оно начинает войну без согласия с ассамблей государств-членов или раньше, чем через три месяца после провала мирных переговоров, совершает "акт войны" против всех государств-членов. Последние, если буквально понимать правила Лиги наций, должны в этом случае экономически бойкотировать воинственного агрессора, а в случае неудачи бойкота развернуть против него карательные военные операции. Это международное право запрещает нейтралитет. Никто больше не имеет права оставаться нейтральным, держаться в стороне от конфликта между третьими странами. Право на нейтралитет было одним из основных принципов классического международного права; нейтралитет позволял воюющим и невоюющим странам, гражданскому населению, иметь убежище, пользоваться "внешними лёгкими" в случае конфликта; нейтральные страны могли протянуть руку помощи, лечить раненых, принять беженцев, предоставить убежище побеждённым или предложить свои услуги для переговоров. Теперь же любая форма нейтралитета попадает под подозрение в сообщничестве с абсолютным врагом. Все, кто пытается смягчить остроту конфликта, подозреваются в пакте с Дьяволом. Хуже того, после Версаля, как и после Ялты эти якобы моральные принципы позволили победителям заморозить конфликты, сохранить к своей выгоде статус-кво во имя принципа: Договоры следует соблюдать. В соответствии с постклассическим международным правом возник замороженный статус-кво, выгодный только победителям, а именно пяти державам - постоянным членам Совета Безопасности ООН. Другие, "менее равные", подчинённые, побеждённые, сателлиты вынуждены удовлетворяться иногда приемлемым, но часто неприемлемым статус-кво. "Формальная война" не может больше служить регулятором с ограниченными целями, народы стали пленниками паутины "международного права" и вынуждены либо гибнуть, будучи замурованными в удушающий их статус-кво, либо выжидать, пока они станут достаточно сильными для того чтобы попытаться вырваться из него. Достаточно вспомнить недавний пример Ирака, удушенного долгами Кувейту, за счёт которых он восемь лет воевал с Ираном и думал, что стал достаточно сильным для того, чтобы бросить вызов уставу ООН.

С выходом США на европейскую сцену, с победой в Вашингтоне принципов вмешательства по всем направлениям, с провозглашением принципа Вильсона, с внедрением американского капитала в европейскую этническую структуру американские политики стали думать, что история закончилась в 1918 году, в день заключения перемирия. А поскольку история закончилась, по их мнению, она и не должна больше пытаться продолжиться. По этой причине в новое международное право был введем термин "война-казнь": упорное государство, которое оспаривает статус-кво и хочет добавить к истории ещё какие-то события, должно стать отверженным, члены международного сообщества должны порвать с ним все торговые и финансовые отношения, даже в ущерб самым элементарным собственным интересам; с выходами из этого государства не должно быть никаких отношений. Мы видели, какая истерика была поднята вокруг Ирака. Я сам пострадал от неё: когда я согласился на дебаты с д-ром Заидом Хайдаром, послом республики Ирак в Брюсселе, не для того, чтобы поддержать политику его страны, а для того, чтобы сказать в более умеренных выражениях, чем Ян Адриенсенс, бывший министр иностранных дел Бельгии, что я не согласен с американской концепцией "абсолютного врага", и что Ближний Восток – арабский регион, где порядки должны устанавливаться арабами и для арабов. Я просил у д-ра Заида Хайдара, вместе со многими журналистами и дипломатами, освободить бельгийских заложников, что и было сделано благодаря его личному вмешательству, за что я его поблагодарил. Через три дня один журналист, защитник самых нелепых дел, оскорбил меня в своём грязном листке во имя своего пост-классического "гуманизма", жертвой которого через несколько месяцев стали 100-150 тысяч невинных людей, причём погибли также самые ценные в мире собрания клинописных текстов. Самое древнее наследие человечества было уничтожено в начале 1991 года во имя пуританской морали. Люди доброй воли обсуждали с послом вопрос, как избавить невинных людей от бедствий конфликта, которого они не хотели: за это они подверглись оскорблениям со стороны "защитников свободы слова", разумеется, поддержавших США, державу, устроившую эту ничем не оправданную бойню, и совершившую акт неслыханного вандализма, который все археологи будут оплакивать до конца времён.

Доктрина Стимсона

Для миссионерского духа пуритан войны это не конфликты, не продолжение политики иными средствами, а репрессии, карательные экспедиции, меры, принимаемые с целью искоренения варварства.
В период между двумя мировыми войнами этот новый вариант постклассического международного права был отработан Френком Келлогом, Корделом Хэллом и Генри Стимсоном. Доктрина Стимсона, имевшая целью оправдать американское вмешательство на Дальнем Востоке, была впервые представлена мировому общественному мнению в ноте, направленной 7 января 1932 года правительствам Японии и Китая. Эта нота объявляла, что США не согласятся ни с каким изменением границ, если это будет результатом вооружённого конфликта. Поскольку, по мнению руководителей США, история закончилась, существующие границы и статус-кво справедливы и никоем образом не могут быть изменены. Плоды применения этого "консервативного" принципа, цель которого – помешать возникновению любых синергий, мы видели не только во время войны в Персидском заливе, но и в истории со странами Прибалтики, и в югославской трагедии. Ираку было запрещено регулировать свои региональные и пограничные разногласия с Кувейтом. Американская позиция в отношении стран Прибалтики была тем более смешной, что США никогда не признавали аннексию трех прибалтийских республик Сталиным, и тем не менее они не признали и их декларации независимости, потому что нарушали статус-кво, установившийся после 1940 года. Колебания западных стран в отношении признания Словении, Хорватии и Македонии проистекали от той же некритической приверженности к доктрине Стимсона. Но Югославия была федеративным государством с довольно рыхлой структурой, что позволяло, по меньшей мере теоретически, различным её частям по-своему решать свою судьбу, не ставя под сомнение внутренние границы, установленные лично Тито. Американцы и их европейские ученики не понимали этих тонкостей.

Корделл Хэлл, которого Рузвельт назначил государственным секретарём в 1933 году, ввёл в дипломатическую практику новый метод: с помощью коммерческой статистики можно точно рассчитать, каким образом "благосостояние" может быть достигнуто на каждом из пяти континентов. Все явления, которые с этой американской точки зрения, чисто статистической и количественной, могут помешать наступлению этого благосостояния, не более чем аномалии, отклонения или, хуже того, уродства. Корделл Хэлл сформулировал, таким образом, позитивистскую и утилитарную доктрину, которая при поддержке американского военного флота или авиации позволяет США по доброй воле или силой навязать всему миру американский образ жизни. 

По отношению к Европе, Латинской Америке и арабскому миру англо-американская политика была политикой балканизации, расчленения. Чтобы господствовать над этими огромными пространствами, собственные культуры которых имеют многовековые традиции, на них нужно проводить политику "разделяй и властвуй", их нужно разбить на части, ливанизировать. Война в Персидском заливе показала нам недавно, что продолжает применяться всё та же стратегия. Ирак был выведен из игры, но не обезглавлен: его сохранили про запас для укрощения Ирана или Саудовской Аравии, которые стали слишком сильными. Так же восстановили Германию после двух мировых войн, чтобы свести на нет усилия бывших союзников, которые, может быть, смогли бы объединить Европу на выгодной для себя основе. На Ближнем Востоке Иран вынужден был смягчить свою позицию; США могут отныне манипулировать ситуацией в Ливане, как им выгодно, то против Сирии, то против Израиля; поддерживая курдов или шиитов, они создают для себя дополнительное поле маневров против всех. Они с блеском достигли своей цели – ливанизации региона, ибо их целью вовсе не было умиротворение региона, как любил заявлять Буш. Впервые в истории британцам или американцам удалось установить свой порядок в этом регионе. Англо-саксонская стратегия направлена на контроль над коммуникациями и экономическими ресурсами, а лучшее средство их контролировать – провоцирование максимального беспорядка на этих территориях, чтобы воспрепятствовать образованию автономных рынков в государствах со стабильными политическими режимами. И когда американцы провозглашают лозунг "демократизации" в третьем мире или ещё где-либо, это заранее направленно на разрушение политической стабильности, которая способствует созданию автономного рынка.

Логика Листа наоборот

В этом смысле и европейцы, и американцы остаются верными учениками Фридриха Листа. Этот немецкий экономист, которому мы обязаны теорией самоцентрирования в политэкономии, хотел организовать внутреннее экономическое пространство без чрезмерной ставки на колониализм. Этой логики последовательно придерживались в Европе Бисмарк, отцы-основатели ЕЭС и де Голль в рамках Франции. Американцы усвоили из теории Листа, что любые объединения, любые региональные или континентальные союзы, любые локальные транснациональные синергии противоречат интересам талассократии. Американцы переворачивают логику Листа, европейцы хотят следовать ей – в этом разница.

С конца XIX века многие экономисты самых разных направлений выступали за интеграцию европейской экономики. Проектов было так много, что их невозможно перечислить. Накануне Первой мировой войны Германия, Австро-Венгрия и Оттоманская империя планировали строительство железной дороги Гамбург - Берлин - Стамбул - Багдад, чтобы энергетически соединить Германию, Дунайско-Карпатский бассейн, Балканы, Анатолию и Месопотамию. Транспортные пути обошли бы таким образом Средиземное море, где господствовал английский флот. Лондону необходимо было разбить эту синергию, манипулируя сербским, румынским и арабским национализмом (последний англичане быстро предали – вспомним эпопею Лоуренса Аравийского). Сегодня предусматривается, что к 1995 году будет прорыт канал, который соединит Рейн с Майной и Дунаем, т.е. образуется единый водный путь от Роттердама до Чёрного моря, который оттянет на себя значительную часть торговли по Средиземному морю, находящейся под контролем американцев. Немецкую готовую продукцию можно будет доставлять новым путём на Балканы, в Турцию, на Украину и на Кавказ, а навстречу к центру Европы пойдут украинский хлеб и кавказская нефть. Эта перспектива расширенного европейского рынка, не ограниченного одной лишь территорией нынешнего ЕЭС, на которую указывает Аттали, пугает Вашингтон: поэтому случайно ли, что после падения национал-коммунизма Чаушеску на Дунае, в этом ключевом стратегическом районе, появился новый национал-коммунизм, на этот раз сербский? Случайно ли начались волнения на Кавказе? Такая расширенная Европа не замедлит утвердиться в Турции и Месопотамии. Чтобы нарушить эту возникающую динамику, и выводят из игры Ирак, поджигают кувейтские нефтепромыслы и побуждают турок перегородить плотиной Тигр и Ефрат, чтобы превратить в пустыню Месопотамию, отрезать от воды Сирию, разрушить сельское хозяйство в этих странах и, прежде всего, чтобы уничтожить в зародыше возможность доступа Великой Европы к Индийскому океану.

Разрушение диагонали

Таким образом, англо-саксонская логика состоит в том, чтобы обрезать концы этой трансевропейской диагонали, которая доходит до берегов Персидского залива. В 1918 году раскрошили австро-венгерское пространство и арабский Ближний Восток; в 1945 году перерезали Дунай в нескольких десятках километров от Вены, в 1991 году постарались заблокировать любой ценой фантастические перспективы синергии, которые открывались на 1992 год, и перестройка была поколеблена в Белграде, на Кавказе и в верховьях Тигра и Ефрата. Кроме того, удалось ещё больше ливанизировать Ближний Восток. Согласно анализу Мохаммеда Сахнуна, советника алжирского президента Шадли, формирующаяся единая Европа сможет вскоре реорганизовать Магриб и всю Африку, но, чтобы противодействовать этой естественной синергии, которую предвидели несколько десятилетий тому назад геополитик Хаусхофер и экономист Цишка, США хотят любой ценой контролировать зону Персидского залива, т.е. то место, где океан глубже всего заходит в континентальную массу Евразии, в направлении таких ключевых зон, как Иран, этот поворотный круг между Востоком и Западом Евразии; как Кавказ и Чёрное море, где логически намечается новая динамика. Такова была ставка во время войны в Персидском заливе, в котором настоящим проигравшим был не Ирак Саддама Xуссейна, а весь евразийский "Общий дом", одна самых чувствительных зон которого была опустошена, нейтрализована и попала под контроль державы, находящейся вне его собственного пространства.

Вспомним в плане этих же идей, что Рузвел объявил войну Германии не из-за её нацизма, а потому что немецкие дипломаты подписали торговые договоры с Югославией, Венгрией и Румынией, создав тем самым основу для балканского согласия. Американцы считали, что эти торговые договоры работах на "неформальную" Германскую империю, которая может быть самодостаточной, т.е. в меньшей степени открытой для американского экспорта, путь которому был открыт германо-американским договором в декабре 1923 года.

После 1945 года США хотели интегрировать европейскую экономику, чтобы создать рынок, более доступный для их продукции. Планы Маршалла и Шумана преследовали ту же цель. Но рано или поздно Европа может стать "бонапартистско-голлистской" или "социал-демократической на немецкий манер", согласно терминологии, которую употребляют чиновники американского госдепартамента, т.е. дирижистской, хорошо вооружённой и хорошо организованной в общественном плане на основе равенства коллективных капиталовложений.

Отказавшись от идей протекционизма и принципов солидаризма, лежащих в основе европейских формул общественной безопасности, отказавшись от ставки на долгосрочную перспективу в пользу ближайших выгод, отказавшись от континентальной логики ради миража "глобализма", США постоянно испытывают потребность в "конъюнктурных впрыскиваньях", войнах ради того, чтобы привести свою экономику в порядок. Иллюстрациями этого служат корейская и вьетнамская авантюры, недавняя война в Персидском заливе – того же порядка. Я хотел бы отдать должное американским политологам, историкам, журналистам и политикам, которые хорошо видят, что их страна идёт по ложному пути. Из них пятеро привлекли моё особое внимание: Освальд Гаррисон Виллард, Дж Т.Флинн, сенатор от штата Огайо; Роберт А.Тафт, одно время председатель Республиканской партии; Чарльз А.Бирд и дипломат Лоуренс Деннис. Их взгляды обобщает их товарищ по несчастью, историк Чарльз А.Бирд: «В центре американской концепции образа жизни лежала та идея, что американская цивилизация должна быть улучшена мерами внутренней политики с учётом того, что минимум треть населения имеет плохое жильё, плохо одета, плохо питается и мало образована. Чтобы защитить эту цивилизацию и этот континент, достаточно при разумной политике, направленной на эту цель, меньшей армии и меньшего флота, но достаточно мощных. К этой идее присоединяется убеждение, что американская демократия не должна взбалтывать на себя ношу Атласа, "бремя белого человека" в виде глобального империализма, что она не должна вмешиваться в сложные дела европейских наций». 

С точки зрения Бирда, европейцы и японцы могут организовать свои пространства на свой манер, и Америка не должна вмешиваться. Лоуренс Деннис, со своей стороны, показал, что вмешательство в конце концов наталкивается на пределы всех видов. Эти "конти-ненталисты", сторонники внутренней организации американского общества, подтвердили своей критикой самые мрачные прогнозы Пола Кеннеди относительно имперского перенапряжения, а также японцев Акио Морита, бывшего директора фирмы Sony, и Синтаро Исихара, идеолога японской либерально-димократической партии. Они предвосхищали критику Мишеля Альбера, президента страховой компании "Ассюранс Женераль де Франс", последнюю книгу которого, "Капитализм против капитализма" (1991 года) я настоятельно рекомендую прочесть.

В этой книге Мишель Альбер подводит мрачный баланс американской экономики. «Америка возвращается!», - этот лозунг провозгласил Рейган в 1980-81 гг. После того, как Рейган перестал быть президентом, стали видны масштабы катастрофы: американское общество разделилось на двое: с одной стороны – нищие, с другой – богатейшие нувориши; американская школа больна, здравоохранение хромает, американские граждане всё меньше участвуют в политической жизни и в выборах. Короче говоря, во всех нерыночных секторах положение ухудшается с невиданной в истории скоростью. Хуже того, американская промышленность отстаёт, за исключением нескольких мультинациональных корпораций, сумевших приспособиться к неоамериканской идеологии и создать собственные системы послешкольного и послеуниверситетского образования, потому что, как справедливо подчеркивает Мишель Альбер, в США промышленник, который любит своё дело, делает ставку на новшества, на качество, прогнозирует на дальнюю перспективу и проигрывает финансисту, который хочет немедленно получить большие прибыли за счёт спекуляций. Считая промышленный рост слишком медленным, "голден бойз", содержатели экономических казино, которые жонглируют долговыми обязательствами, распыляют активы компаний, попадающих в их руки, и тем самым режут курицу, несущую золотые яйца. Результат: большое число предприятий исчезает после приступов паники на биржах и американские банки, потому что они теряют таким образом своих серьёзных и верных клиентов, исчезают из числа самых важных мировых банков. Морис Алле, лауреат Нобелевской премии за 1988 года заявил, что эта неоамериканская экономика «как будто заболела своего рода спекулятивной финансовой лихорадкой, стремлением к огромным прибылям без реального основания, деморализирующий эффект чего недооценивается». Привлечённые деньгами, которые легко заработать на бирже, американские кадры спекулируют, не пачкая рук; в этом контексте промышленность, производящая реальные блага, кажется бедной родственницей, провинциалкой, над которой смеются. Чтобы получить эти немедленные прибыли, урезают не столь срочные расходы: на образование, на исследование, на долгосрочные проекты. Все усилия мобилизируются для того, чтобы быстро получить прибыль. Финансовая логика рейгановской эры явно противоположна промышленной логике с её долгосрочным планированием. Американская опасность заключена именно в этой идеологии, этой практике, которая заставляет нас пренебрегать будущим ради настоящего. В США это называют термином, который можно перевести как "теперизм": это нетерпение потребителя, а не творца, эгоиста, а не первооткрывателя. "Дух финансов" идёт на смену "духу предпринимательства". Акио Морита и Синтаро Исихара, авторы книги "Япония, которая может сказать "нет", перечисляют семь смертных грехов Америки.

Семь смертных грехов Америки

ПЕРВЫЙ ГРЕХ. Американцы - фанатики лёгкой жизни: они гедонисты и предпочитают спекуляции и отдых производству и труду.

ВТОРОЙ ГРЕХ. Американцы неспособны планировать. Японцы планируют на шесть лет вперёд, американцы, как иронизируют эти два японских автора, удовлетворяются планированием на 10 минут вперёд. Отсюда их решения, лишённые основательности.

ТРЕТИЙ ГРЕХ. Америка создаёт общество расточительства, что является плодом её неспособности планировать. Американская промышленность становится всё менее надёжной; страна покрыта сетью заводов-призраков, покинутых из-за их малой прибыльности.

ЧЕТВЕРТЫЙ ГРЕХ. Жажда роскоши достигла в США самых непристойных масштабов. Бахвальство богатством не может не вызывать ненависть в обществе, что мешает американскому обществу развиваться гармонично.

ПЯТЫЙ ГРЕХ. В США, поясняет Морита и Исихара, плутократия концентрирует в своих руках власть; 1% населения контролирует 36% национальных богатств. Общество с таким разрывом в доходах – это не народ, а если оно не народ, оно не может функционировать, его функции нарушаются.

ШЕСТОЙ ГРЕХ. Американская экономика неразборчива при вложении капиталов и выработке бюджета. Японцы ревниво держатся за свой национальный протекционизм, ищут рынки сбыта в концентрических кругах и оптимальные пути доступа к источникам сырья. Немцы стремятся до минимума снизить инфляцию, рискуя высоким уровнем безработицы. В США отдаётся предпочтение "индивидуальному выбору", что порождает беспорядок в области капиталовложений, а "удовлетворение запросов потребителей" не знает ни тормозов, ни пределов. В результате всё, что не приносит максимальных дивидендов или не даёт максимального удовольствия, остаётся в небрежении. Школа, полиция, борьба с наркоманией, медицина и медицинские исследования, экология не укладываются в рамки расчётов на немедленную прибыль этой американской экономики "индивидуального выбора" и потребительского гедонизма. Хуже того, это увлечение быстрой прибылью и безудержным потреблением влечёт за собой чрезмерный рост внутреннего и, прежде всего, внешнего долга. Долги эти непрерывно растут, но это не компенсируется стабилизацией общества. Эта всё большая дестабилизация увеличивает число проблем до бесконечности, общий уровень жизни снижается. Ради политического здоровья в США следовало бы ограничить индивидуальное потребление.

СЕДЬМОЙ ГРЕХ. Американцы думают, будто их образ жизни и их цивилизация - лучшие в мире. Они отказываются менять критерии, даже не пытаются представлять себе реальность иначе, кроме как через сетку своих традиционных либеральных интерпретаций. Если они будут упорствовать в своих ошибках, угрожают Морита и йсихара, Япония будет инвестировать в других местах: в русской Сибири и в других странах Дальнего Востока.

Капитализм против капитализма

Перед лицом этих американских пороков Mишель Альбер напоминает о том, что другие капитализмы, в частности, немецкий, японский, шведский и швейцарский основываются не только на деньгах, но и на других общественных ценностях. Он напоминает также слова Франсуа Перру из книги "Капитализм" (1962): «Любое капиталистическое общество правильно работает благодаря общественным секторам, которые не руководствуются духом пpибыли и погони за ней. Если чиновники, солдаты, священники, художники, учёные руководствуются этим духом, общество рушится и все формы экономики оказываются под yгрозой. Высшие и самые благородные ценности в жизни человека – честь радость, любовь, уважение к ближнему – не должны становиться предметом рыночного торга: без этого рушатся основы любой общественной группы. Дух, предшествовавший капитализму и чуждый ему, поддерживает какое-то время рамки, в которых работает капиталистическая экономика. Но последняя своим расширением и самими своими успехами, в той мере, в какой она претендует не уважение масс, в той мере, в какой она развивает вкус к комфорту и материальному благосостоянию, разрушав традиционные учреждения и духовные структуры, без которых не может быть никакого общественного порядка. Капитализм стареет и разлагается. Он в огромных количествах потребляв жизненные соки, которые не производит".

Мишель Альбер старается показать превосходство рейнских (голландского, немецкого, швейцарского) и японского капитализмов, при которых роль банков выше роли биржи, а стабильность акций считается экономической ценностью. За подъёмом производства вырисовывается совершенство того, что Эммануэль Тодд назвал «авторитарным семейством» германского, израильского или японского типа, сохраняющимся на протяжении многих поколений. Такой капитализм, упорядоченный капитализм, чтит долгосрочность и долгую память, квалификацию, древность, обучение кадров и рабочих. Этот упорядоченный либерализм, в противоположность либерализму в узком смысле слова, восходит к англо-caксонской мысли, носительнице докапиталистических традиционных и вечных ценностей. Предпочтение, которое отдаётся коллективу, общинному началу показывает, что этот капитализм черпает свою энергию, свои жизненные соки в доиндивидуалистических образах мысли и действий. Эти ценности уходят своими корнями в незапамятные времена. Их можно назвать европейскими, потому что Европа дала им жизнь тысячелетия назад. В США эти ценности были перенесены на чужую почву. Но, если эти долиберальные и доиндивидуалистические ценности столь прочны, почему нас так беспокоит американская опасность? Почему мы боимся, что они исчезнут под ударами агрессивного американизма? Заслуга Мишеля Альбера состоит в том, что он показал нам, в чём заключается парадокс накануне создания Большого рынка в 1993 году. Он пишет: «Удостоверившись в экономическом и социальном превосходстве рейнской модели, нам следует ожидать их политического триумфа. Сильные своими успехами рейнские страны логически должны были бы проявить невосприимчивость к внешним влияниям, к "вирусам". В любом случае, менее чем когда-либо они должны прислушиваться к заокеанским сиренам и к шуму экономики-казино. Но парадоксальным образом происходит совершенно противоположное. Рейнская модель поддаётся политическим, информационным и культурным влияниям своего американского конкурента и не перестаёт отступать политически».

Таким образом, Америка угрожает своими шумными соблазнами нашим самым надёжным и самым продуктивным ценностям. Быстро приобретённое богатство соблазняет скорей, чем богатство, приобретённое долгим трудом. Мишура и снобизм, роскошь и бахвальство богатством доставляет больше наслаждения, чем императивы производства в дальней перспективе или общинной солидарности. И Мишель Альбер предостерегает нас, оставаясь в русле логики Франсуа Перру: «Всякая идея, сделанная в Америке, это идея, запроданная заранее, прежде всего, во Франции». Он сожалеет, что истеблишмент французской системы просвещения игнорирует теоретические источники немецкого и японского упорядоченного либерализма; игнорирует социологию, изучающую общинные структуры. Таким образом, борьба против американских идеологических соблазнов это также культурная борьба, это наша борьба. Это культурная борьба, потому что, как утверждает Мишель Альбер, Франция, соблазнённая американскими, сверх-либеральными миражами, больше нуждается в рейнской модели, чтобы не скатиться к экономике казино, чтобы защитить свои предприятия от биржевого безумия, наконец, чтобы сделать выбор в пользу федерализма, который дал бы её провинциям и регионам ключ к равномерному распределению бюджета, подобно тому, как финансируются земли ФРГ, чтобы положить конец этатистскому социал-кольбертизму, чтобы наша атомная промышленность и медицинские исследования не разделили судьбу американской систему обучения.

Наша Надежда

С точки зрения международного права, в геополитическом, экономическом и идеологическом планах, опасности, которые олицетворяет собой США и экспортируемые ими мании, хорошо видны и осязаемы. Противостоять американской идеологии это занятие не для салонных интеллектуалов, не для утончённых эстетов, не для безумцев из мелких группировок. В этой борьбе должны принять участие люди всех профессий, всех областей общественной жизни Европы, если мы не хотим, чтобы наши города походили на Бронкс, а наши дети покидали свои колледжи или лицеи безграмотными после 12 лет обучения. Имея такие аргументы, какими снабдил нас Мишель Альбер, мы должны развернуть борьбу повсюду, спасти тех, кто испытывает колебания пред лицом опасных соблазнов, исходящих из Калифорнии или Чикаго. И мы все можем и должны вести эту борьбу, каждый в своём окопе. Рузвельт, великий скоморох политической эстрады, провозгласил, что XX век будет американским. Будем же надеяться и будем трудиться ради того, чтобы XXI век был многополярным: европейским в Европе, азиатским в Азии и русским на шарнире, соединяющим эти два мира.

"Синержи Эропеен", 1996 год